Когда запись, сделанная неизвестным, закончилась, Курлычкин откинулся на спинку мягкого кресла. Вся его физиология кричала, что нужно немедленно действовать, бежать, разыскивать, рвать зубами, чувствуя на губах кровь, до боли в ногах пинать чьи-то тела… Вместо этого он остался неподвижен, напрасно пытаясь проанализировать ситуацию.
Пока было ясно одно: кто-то похитил его сына и держит в плену. Требований о выкупе не поступило. Дальше этого Курлычкин не продвинулся ни на шаг. Он представлял, что будет вслед за тем. Не пройдет и пяти минут, как он буквально взорвется, разгромит весь офис. Потом… успокоится.
Пока еще ничего не ясно, а он уже разрабатывал план возмездия, причем с конца — с ужасной смерти неизвестного похитителя, у которого не было лица, а только бесформенное белесое пятно в обрамлении черных, как смоль, волос. Затем — в том же обратном порядке: встреча с ним, долгая погоня на машинах, оперативная работа всех без исключения людей его группировки, инструкции, внезапно накатившее бешенство, которому способствовало получение пленки.
Все, он прошел от конца до начала и — взорвался, отбросив сильной рукой кресло и срывая с окна офиса жалюзи. Оно некрасиво растянулось, походя на меха гармошки.
В кабинет заглянул обеспокоенный, пожалуй, самый преданный друг Костя Сипягин. В течение минуты он созерцал взбесившегося друга, не смея раскрыть рот.
— Зайди, ну! — Курлычкин дышал тяжело, побагровевшая шея, стянутая наглухо застегнутым воротничком рубашки и галстуком, бугрилась вздувшимися венами. Он рванул галстук и отбросил его, другой рукой расстегивая пуговицу. — Кто передал тебе эту кассету?
— Пришла по почте ценной бандеролью. — Секунду поколебавшись, Сипягин добавил: — Оценена в сто рублей.
— Я не спрашивал, сколько она стоит!.. Ну, чего ты стоишь в дверях? Зайди, спроси, что случилось… — Курлычкин твердым шагом подошел к магнитофону и перемотал пленку.
Сипягин увидел на экране телевизора Максима, которого не могли найти в течение полутора суток.
— Весело? — спросил Курлычкин, наливая в стакан водку. Выпив одним духом, он извлек из холодильника лимон, острым ножом разрезал его надвое и выдавил в рот сок. Сморщившись, делая судорожные движения горлом, поднял кресло. Запись тем временем закончилась.
— И все? — в полном недоумении спросил Сипягин.
— Тебе этого мало?!
— Ну… — замялся Костя, — обычно в таких случаях наговаривают условия выкупа. — И без паузы продолжил: — Думаешь, это чеченцы?
— Я ничего не думаю, — Курлычкин снова покинул свое место и возбужденно прошелся по кабинету. — Я не в состоянии соображать. Но я найду ту гадину!.. — Поскрежетав зубами, он спросил: — Кроме кассеты, должна быть квитанция, она сохранилась?
— Найду, — неопределенно ответил Сипягин.
— Передай ее и кассету нашим долбозвонам из аналитического центра, пускай немедленно включаются в работу. — Лидер выругался, перенося злобу на сына. — Сколько раз предупреждал засранца! Ведь только на днях из тюрьмы вытащил!
— Скорее всего это дело рук чеченцев, — снова высказался Сипягин.
Курлычкин покачал головой, надолго задумавшись.
— Нет, тут что-то другое, нутром чую. Максима снимал на пленку какой-то изощренный тип, камерой водил туда-сюда, заметил?
Сипягин кивнул. Он стоял напротив телевизора, глядя в черный экран.
— Мне непонятно, — повторился Костя, — почему нет никакого сообщения?
— Еще сообщат.
От этого предположения Курлычкину стало еще хуже, и он твердо уверился, что на следующей кассете, которая, судя по всему, также придет по почте, услышит еще и уведомление. Но хоть что-нибудь услышать, хорошее или плохое, порой между ними нет большой разницы. Хуже всего жить в безвестности. Курлычкин неоправданно торопил время: скорее бы уж пришла очередная кассета. Он отвергал то, что пленка, полученная сегодня, может оказаться последней.
— Вот что, Костя, поднимай всех на ноги. Дело может оказаться куда серьезнее, чем я думаю. Аналитикам делать запросы аккуратно. Я понимаю, что шила в мешке не утаишь, ребята поднимут весь город на ноги. Если нам не удастся вернуть Максима к завтрашнему дню, придется сказать, что он уехал, не предупредив: в деревню, за границу, к черту. Это прежде всего для ментов — чтобы потом они не отобрали у меня аппетитный кусок. Я зубами порву тех, кто поднял на моего сына руку.
Вчера он не дозвонился сыну ни домой, ни на дачу и послал к нему водителя Женю Епанчинцева. Тому пришлось возвращаться в офис, чтобы взять у Курлычкина ключи от квартиры, так как на звонки никто не отвечал. Босс передал ему также ключи от дачи. Ни дома, ни на даче Максима не было.
Поначалу пришло только легкое беспокойство и раздражение: опять загулял и спит сейчас у какой-нибудь телки. Ближе к вечеру, когда о Максиме не поступило никаких известий, беспокойство усилилось, а раздражение постепенно переросло в злобу. Ночь прошла в тревоге и ожидании. Уже под утро Курлычкин сподобился позвонить бывшей жене, матери Максима. Но нет, у нее он тоже не появлялся. Она спросила, что случилось с Максимом. Он ответил, что ничего, все в порядке.
