Как ни странно, сейчас его стала больше тревожить мысль не о скорбящих родителях, один из которых был просто в бешенстве, а как он станет справлять большую нужду. Это было явное унижение, и он хотел избежать его. Когда судья выговорится, необходимо попросить отвести его в туалет. Ведь должна же быть уборная на дворе! Когда он наблюдал за действиями Ширяевой, кроме колодца, никаких построек не обнаружил. Занятый своими мыслями, он рассеянно слушал судью.
— У меня был сын — твой ровесник. Пока не утруждай мозги, все равно не догадаешься, что сделал с ним твой отец, вначале поговорим о тебе. Так вот, мое мнение таково: ты заслужил не только того, чтобы получить порядочный срок за содеянное, но и находиться, как положено в таких случаях во время следствия, в тюрьме. Не расценивай это как двойное наказание. За свою судебную практику я видела и не таких, как ты, но вот особь вроде твоего отца я встречаю впервые. Теперь я расскажу, как он отомстил мне за то, что я решила оставить тебя под стражей.
Максим напрягся. Если до этого момента его внимание было рассеянным, то сейчас он сосредоточил свой взгляд на переносице судьи, не смея отвести взгляда. Все, что скажет судья, не должно хоть сколько-нибудь касаться его. Однако спокойный тон Ширяевой скрывал за собой что-то зловещее. Ее голос не был вкрадчивым, в нем отсутствовали ненависть, затаенная злоба; наоборот, интонации, с которыми она говорила, если закрыть глаза, наталкивали на мысль, что она читает с выражением какую-то книгу.
Ширяева методично и не спеша рассказала о своем сыне, его болезни, так же доходчиво объяснила, по каким причинам соседская девочка часто бывала у них в квартире.
Чем дальше рассказывала судья, тем больше нетерпения проявлял Максим. Ему хотелось, чтобы это жуткое повествование поскорее закончилось. И как зачарованный смотрел ей в глаза, бледнея все больше.
— …а второй накинул на шею девочки детскую скакалку и придушил ее. Естественно, она не могла кричать. Первый тем временем принес из кухни терку, порвал на девочке платье и изуродовал ей плечо. Потом…
Максим ни на минуту не усомнился в правдивости судьи. Не потому, что подозревал отца, в общем-то не способного на такой нечеловеческий поступок, не потому, что Валентина говорила убедительно, без тени фальши, — он просто верил, подсознательно, без всяких определений, словно когда-то уже видел все это собственными глазами, а сейчас просто слушал пересказ.
Нечто подобное он уже пережил, однажды увидев по телевизору небольшой фрагмент содержания пленных в чеченских лагерях. Максима абсолютно не трогали насильственные сцены в американских боевиках, а акты насилия в российских кинолентах воспринимались с улыбкой. То был плод воображения драматургов и режиссеров, воплощенный на пленке. Но то, что показали по ТВ, было по-настоящему ужасно потому, что отстреливали пальцы у настоящих людей, рубили головы живым… На пленках была запечатлена смерть, короткий промежуток времени, в который человек лишался жизни.
Он смотрел на экран телевизора и против воли не мог оторвать взгляда. После вывел для себя бредовую версию: вину за видеоинформацию, потрясшую его, по определению он возложил на способ ее передачи, на телевизор. Если бы эти кровавые действия произошли у него на глазах, он не был бы так взволнован. На самом деле Максим просто искал отговорки, потому что короткий видеосюжет действительно произвел на него сильное впечатление.
— …Второй продолжал держать окровавленное тело, другой подтащил к кровати Илью. Пальцы умирающей девочки исцарапали его лицо… Сейчас ты узнаешь, что произошло после того, как убийцы покинули квартиру. Слушай внимательно, Максим, и запоминай. Илья самостоятельно попытался развязать удавку на шее девочки, но за долгое, очень долгое время — прошло больше часа, сумел только ослабить верхний узел.
Максим в очередной раз поймал себя на мысли, что видел все это, иначе как он смог представить себе окровавленного парня с изуродованным страшной болезнью лицом, который непослушными пальцами пытается развязать удавку, не понимая, что его подружка уже мертва. А он продолжает тянуть, раскачивает узел. Спасает.
Во второй раз за сегодняшнее утро волосы на голове Максима Курлычкина пришли в движение.
— …Илью рвало, когда отец Светы Михайловой нанес моему сыну три страшных удара кувалдой, с помощью которой выломал дверь. Илья умер только на третий день. Врач — с мыслями: «Собаке собачья смерть», — выдернул иглу из локтевой вены моего мертвого сына.
Нет, мастерство рассказчицы тут ни при чем, в очередной раз мысленно подгоняя женщину, подумал Максим. Но вот ее бесстрастность, словно она рассказывала не о мучениях собственного сына, а о муках подопытной крысы в лаборатории, возымели именно такой эффект. Нельзя предположить и то, что Ширяева рассчитывала на подобный результат.
