Савельева обессиленно опустилась на снег. Несколько секунд она сидела неподвижно и, казалось, от перенапряжения готова лишиться сознания. Потом Елена встала и, чуть покачиваясь, пошла вдоль траурной процессии в противоположную сторону. Свекровь догнала ее.
– Не надо! Оставьте меня! – резко одернула ее Елена Георгиевна.
Сабашов направился было к учительнице, но Турецкий опередил его и знаком показал, чтобы тот оставался на месте, с обезумевшей женой второго пилота.
– Я попрошу отвезти ее домой, – сказал Турецкий Сабашову, кивнув в сторону Савельевой.
Александр догнал Елену Георгиевну, взял ее под руку.
– Вас отвезут домой, – сказал он ей.
Он повел Савельеву к служебной машине, которую ему выделили в местной прокуратуре в первый же день приезда в Новогорск.
Возле машины они остановились.
– Что это было? – спросила вдруг Елена.
– Вам нужно сначала успокоиться.
– Я спокойна.
– Может, вы хотите вернуться? – спросил Турецкий.
– Да, вернуться, – не сразу тихо сказала она и тут же громко перебила себя: – Нет, не хочу.
– Отвезите ее домой, – кивнул Турецкий шоферу и помог Савельевой сесть в машину. – А мы все проверим.
Машина уехала, а Турецкий все глядел ей вслед. Его не столько удивила сцена на кладбище, сколько эта женщина, которая вдруг отказалась от похорон собственного мужа, словно была к этому готова…
Поход на допрос, в следовательскую конуру, был скучным. Коридор – решетка, коридор – снова решетка.
– Стоять! Лицом к стене!
Чиркову вспомнилось, как он навещал своего знакомого по детскому дому. Тот жил в глубинке на Волге под городом Горьким, работал водным инспектором. Вот точно так же они продвигались на весельной лодке, только не от решетки к решетке в Бутырской тюрьме, а по Волге, от одной сетки, полной длинноусыми раками и запутавшимися судаками, к другой.
А вечером спор у костра: чего заслуживает браконьер – мучительной смерти (вариант Чиркова) или, как и полагается по закону, денежного штрафа в размерах, определяемых тягостью преступления, и лишением свободы (вариант водного инспектора). Фамилия водного инспектора была Кроткий, но она не подходила ему. Кроткий был человеком советской породы, в любой момент готовым вступить в борьбу за справедливость. И конечно же, когда на его глазах на следующий день Чирков пристрелил браконьера, то он, Григорий Кроткий, инспектор водного надзора, долго не мог отплеваться в камышовнике, а когда, отплевавшись, стал говорить, то сказал, как и обычно, лишь то, что ему подсказывала совесть. Кроткий заявил, что, несмотря ни на какую старую дружбу, он не просто отказывается покрывать Чирка, но и сам не замедлит сообщить куда следует.
Чирков убил водного инспектора Григория Кроткого, как говорится, не по злобе. Григорий упал и свернулся, обняв коленки. Пуля, засевшая у него в зашейке, была не браконьерской. Чирков возвращался в Москву с тяжелым сердцем. Порой ему даже казалось, что он казнит себя, что его мучает совесть. Ну а теперь, когда Чирков сидел напротив следователя Болотова в Бутырской тюрьме, ему как-то лень было казнить себя за столь давний грешок.
– Что-то вы, Чирков, сегодня совсем невеселый, – как будто заигрывая, начал Болотов, когда тот окончательно расположился.
– Весел – не весел, один хрен. Я жив, и это главное, – без тени шутки отмахнулся Чирков.
– Та-ак, хорошенький, чувствую, будет у нас сегодня разговорчик.
Болотов улыбнулся и принялся доставать из портфеля свои бумаги.
Чирков и в самом деле выглядел удрученно. Он и сам не понимал, что это на него нашло. Ведь причина вовсе не в водном инспекторе. Если бы воспоминания подобного рода мучили Чиркова, то он давно бы уже повесился. Нет, дело было совсем в другом. Дело в том, что Чирков почувствовал сегодня безвыходность своего положения. Выражение «безвыходных положений не бывает» настолько было им присвоено, что он иногда настаивал на своем авторстве. Он понимал, что и это положение не безвыходное, но поймал себя на том, что искать выход у него нет ни малейшего желания. Такое настроение не могло не пугать его. Он, как никто другой, знал, что силен не тот, кто силен, а тот, кто никогда не признается в слабости. Даже самому себе. Он как будто засыпал в снежном сугробе, покорно отдавая свою жизнь провидению. «Э-э нет, Чирков не из таких. Чирков не может не бороться» – эти мысли приподнимали настроение. По крайней мере, лицо чуть посветлело, на губах обозначилась легкая улыбка.
– Ну что вы, – сказал Чирков, – разговорчик будет то, что надо, как обычно. Видите ли в чем дело. Я получаю удовольствие от воспоминаний прошлой жизни. О! Как сказал! Это я по-вашему постарался, по-протокольному.
– Нормально сказали. Понятно главное. И это обнадеживает.
Болотов давно замечал в себе временами совершенно дружеское расположение к подследственному.
– Обнадеживает? Это в каком смысле? К чему это обнадеживает?
– Как – к чему? К тому, что…
Болотов, наверное, растерялся бы, если бы разговор не принимал шутливую форму.
– Чтобы прояснить… Словом, побольше…
