– Пошел вон! Я же сказал!.. – И русским матюгом с казахским акцентом понес. Я стою у двери и думаю со злостью: «Ох и козел же ты!» Стою и уходить не собираюсь.
Вдруг этот плешивый директор хватает графин, размахивается с воплем: «Вон! А то!..»
Думал, пугает. А рядом уже – трах-бах-тара-рах! Осколки в разные стороны, один вон немного руку просек, а так ничего, испугался слегка. Тут же нагнулся, поднял с пола горлышко с торчащим острым отколом, понянчил в горсти и говорю этак спокойно:
– Охамел? За такое наказывают.
Только шагнул к столу, а директор проворно к окну – и заблажил:
– Турсун, кель манда! Турсун, кель!..
Водитель при мне доложился, что на склад поедет. Обед. Ни души перед конторой. Тогда директор, как и подобает восточному человеку, оборачивается, ставит перед собой стул, как бы загородившись, и, ощерясь в улыбке, говорит:
– Извини, нервы сдают. Работа такой тяжелый, все просят: дай, дай!
Что его так напугало – не знаю: может, мое спокойствие, а может, отбитое горлышко, похожее на пику. Положил я этот кусок на стол как вещественное доказательство. Рядом – наряды и договор с обмахрившимися краями. Ни слова не говоря, подаю ему ручку. Директор так же молча подписывает, черт меня подери! Говорю:
– Позвоните главному бухгалтеру, чтоб сегодня начислили.
Думал, заартачится. Нет. Домой ему позвонил.
Дальше – проще. Пообещал я бухгалтеру и кассиру по четвертной за скорость, так они деньги с утра привезли. С ними расплатился, по мелочи раздал долги…
– А библиотекарше сполна вернул? – спросил Толян-Клептоман. – В охотку и худая баба за первый сорт. – И захохотал, за ним – остальные.
Малявин не знал, что ответить. Ругаться бесполезно, скажут: «Что ты из себя девственника корчишь?» А подладиться, кинуть сальную шуточку или прихвастнуть не получалось. Глуповато-восторженные девчушки, расчетливые кокетки и не первой свежести потаскушки угадывали это и поэтому бывали предельно откровенны, ища сочувствия, простенькой ласки, чем он тяготился, и цену этому знал, и не раз зарекался, обещал сделаться напористым, жестким, но каждый раз что-то мешало. А что, он и сам не понимал. Поэтому отмолчался, спорить не стал.
– Осталось две тысячи триста восемьдесят шесть рублей, – строго, по-бухгалтерски пояснил Малявин, оглядывая всех поочередно. – Как будем делить?
Они сразу умолкли, напряглись.
– Поделить-то нетрудно. Да как бы того… загула не вышло, – подал голос Шейх, повернув голову вбок, к окну, словно стыдился своих слов.
– Верно. Я за себя не ручаюсь, – поддержал Ленька. Потер щетинистый подбородок, сказал: – А водочки трахнуть хочется! – И сморщился по-стариковски, давясь смехом, от предвкушения, от хотения своего.
– Я думаю, помимо долга, еще сотню надо Наташке отдать: стирала, продукты возила… – предложил торопливо, опасаясь, что они снова начнут реготать. Поддержали все, кроме Семена, так и не простившего ей жесткой пощечины.
После этого спазм прошел, стало веселее. Решили, что тысячу восемьсот рублей он положит на сберкнижку, остальные – на прожитие.
Праздник начался, когда Малявин увидел в тенечке возле автобусной остановки Шурухана и Леньку. Они подхватили сумки, набитые щедро, под завязку в райцентровских магазинчиках, потащили, показно охая: ну ты и нахапал! Попутно рассказывали, как устанавливали растворомешалку и даже опробовали… «Семен подключил!»
Он словно фокусник вытаскивал из сумок трусы, рубашки, тапки и прочую жизненно необходимую мелочевку. Обновки подошли всем, кроме Шейха: такой рукастый, что ни одна рубашка не подходит. Когда малость разобрались, кому что, стал Малявин доставать подарки: Семену – зажигалку, Ринату – мундштук наборный, Шурухану – станок для бритья импортный. Леньке – большой расписной бокал под чай, без него, казалось, он не проживет и полдня. А Толяну – ножик перочинный в кожаном футлярчике.
– Я о таком в детстве мечтал, – едва слышно выговорил Толик-Нолик и полез обниматься, чего никто не ожидал. Трехрублевые подарки, а шуму, разговоров!.. Передавали с рук на руки с острасткой: «Поаккуратней!»
– Эх, заладим мы коммуну трудовую на зависть! Докажем! Эх, заживем!.. Елки-моталки!
Всем верилось, что так и будет.
Сентябрь истрепанной портянкой болтался на пронзительном казахстанском ветру. И угасал, уходил медленно, неотвратимо. Днем еще вовсю жарило солнце, а ночью, особенно по утрам, впору напяливать телогрейки. Один дом бригада подвела под крышу, для второго заложили фундамент, и теперь часто Малявин повторял стишок: «Что нам стоит дом построить, нарисуем, будем жить».
Вечерами, чаще по воскресеньям, он перебирал старый-престарый «газон». Помогал только Ленька, работавший когда-то давно слесарем в таксопарке, где и началось его пристрастие к выпивке на левые рублики. Он постоянно ворчал, что лучше бы взяли в хозяйстве лошаденку задрипанную.
