Одна группа во главе с подполковником-артиллеристом решила пробиваться пешком к Охотскому морю. А тамановская группа наметила: пока праздники, пока гулаговская машина раскрутится, можно на лагерном ЗИСе, переодевшись в военную форму, упороть по колымской трассе до самой Якутии, а дальше по рекам к югу сплавляться… Все сделали грамотно, продумали и ушли бы как пить дать, но вот про рацию с автономным питанием никому в голову мысль не пришла. Успел начальник лагеря с управлением связаться, елки-моталки! Начался большой тарарам!
На первую засаду они напоролись под Сусуманом, но с боем прорвались и ушли от погони. А впереди следующий заслон. В итоге оказались в кольце. Настигли их в каком-то безымянном распадке. Собачки лютые сторожевые на след навели. Пока патроны были, отстреливались. А как последняя обойма осталась, решили, что надо сдаться и попробовать хоть одного живым сохранить. Так и порешили. Тут же порох из патрона вытряхнули, а пулю на место вставили, затем патроны перемешали и обратно в карабин.
Последним по алфавиту стрелял Таманов, его выстрел получился холостым.
Все шестеро на следствии стали как бы раскручиваться, что Таманов, мол, козел, его выследили у караулки случайно, идти в побег отказывался, и взяли его связанным, вместо «овцы». Ложь примитивная, но поэтому сработала. Шестерых по суду быстрому выездному расстреляли, а Таманова занарядили в Аркагалу с прибавкой к сроку еще десяти лет и на пять лет лишения в правах.
– А что же с остальными восставшими?
– Большую часть перестреляли. Оставшихся раскидали по разным лагерям. А вскоре после восстания признали начальника «Дальстроя» Гаранина японским шпионом, который умышленно уничтожал заключенных, чтоб сорвать план по золоту. После этого режим малость поослабили, расконвойку стали применять…
– Так ты ведь говорил, что он убежал?
– Это уже во второй раз. Сам Алексей Николаевич рассказывать не любит. Известно, что готовился к побегу долго и тщательно. На двух тузах – бубновом и трефовом – наколол карту реки Колымы со всеми ее притоками. Сумел разжиться топором через вольнонаемного земляка. Еще знаю, что ушел он от овчарок на сучковатой лесине по речке Кула, что в Колыму впадает. Куропаток и прочую мелкую живность стрелял из самодельного лука. Месяца два блуждал по тайге, совсем из сил выбился, но без удачи тут никак… Вышел на эвенкийских пастухов. У них почти год прожил и кое-чему из ихней оленеводческой науки обучился. Они ему невесту нашли, отпускать никак не хотели…
– Ты глянь-ка, Вань, ветер поутих. И мороз спадает.
Развиднелось, крутится лишь мелкий снежок, и жить сразу веселей. Заколготились снова вокруг машины, часть солярки из бака слили и стали ее в бочке подогревать, а после того теплую, парящую, в бак сливать. Факелочком поддон масляный и трубопроводы прогрели… «Ну, давай, выручай, родной!» И ведь завелся, заработал как ни в чем не бывало. Жить можно, о страхе пережитом Малявину вспоминать уже не хочется.
В Артыке их не ждали.
– Знаю, что был с Тамановым разговор, но без меня, – открестился начальник автобазы.
– А где главный механик?
– В больницу увезли. Сердчишко прихватило…
На следующее утро Малявин пришел в кабинет начальника с командировками в руках:
– Отмечайте, да мы поедем. Через неделю по всей якутской трассе будут знать, что артыкский начальник слово не держит.
– А ты меня не пугай. Я от слов не отказываюсь. Вон две «Татры» стоят – забирай.
– Одну развалюху с буксира завели, а вторая и вовсе из калашного ряда. Дурнее себя искать не надо!
– А ты язык придержи. Сопляк еще!..
– Я механик с тамановской артели, а не сопляк вам. От вас, может, козлом пахнет, так я же не кричу.
– Что?! Да я тебя!..
Начальник артыкской автобазы чуть не сломал столешницу и вывернул такую матерщину, какой Малявин отродясь не слыхал. Тут бы выскочить сразу, а он, уцепившись за стул, стоял и слушал две, три, возможно, десять минут, пока выговорится начальник.
– Будет комедию ломать. Две нормальные «Татры» – и дружба навек, – резко меняя тон, предложил Малявин.
– Десять дней подождешь? – спросил начальник автобазы так, будто и не крушил только что собственный стол.
– Нет, сочтут за самоуправство. Пять дней от силы…
– Ох и сукин сын! – прозвучало почти как похвала. – Ладно, будут вам путные самосвалы.
– Не обманете?
– Да ты что, парень, раз сказал – закон. Слово колымчанина!
Позже, в Алдане, Малявин рассказывал артельщикам об этом со смехом, обыгрывая голосом и мимикой ситуацию: «Мужик здоровенный, как носорог… вон Серега его видел. Думал, прибьет насмерть, за стул держусь, чтоб не упасть от страху».
– Механик наш новый… – поясняли артельщики тем, кто приехал к сезону с материка, и в этом не звучало той прежней усмешки, что видали, мол, мы таких, перевидали.
