Их отговаривали, их пугали мрачными историями, как пропадают навсегда здесь русские среди паутины глинобитных дувалов, но сержанты Малявин и Мукашев ушли вечером на танцплощадку, где выбрали двух подружек с коврового комбината, и с ними долго потом целовались на соседних скамейках неподалеку от кирпичной пятиэтажки. В нее девчата юркнули ровно в одиннадцать, пообещав помахать из окна.
– Все очень просто, – убеждал Малявина славный парень Мукашев, похожий на гриб-боровик. – Я почти договорился со своей. Они все из себя целок строят, а потом только давай и давай. Будь посмелей.
Мукашев стоял у торца здания и сглатывал слюну от предвкушения женской распаренной плоти, ждал, что вот-вот откроется окно, и они… А потом!.. Малявин пытался отговаривать, грозился бросить одного, а он хватал за гимнастерку: «Погоди! Погоди малость, Ванька…»
Окно все же распахнулось, но высоко, на пятом этаже.
– Лезьте, мальчики, сюда.
– Смеетесь! Разве тут можно? – обиженно крикнул Мукашев, оглядывая снова и снова отвесную стену.
– Так ниже не открыть – там решетки… А некоторые десантники лазят, – прозвучало издевательски и с такой наигранной простоватостью, что дагестанец Мукашев аж зарычал. Девицы не подозревали, на что способен голодный солдат, особенно из стройбата, приученный к бедам и тяготам, да еще предвкушая столь редкое удовольствие и возможность пусть плохонькой, но кормежки.
Хватаясь за крючья, вбитые под водосточную трубу, совершенно ненужную на жарком юге, за решетки на окнах, Мукашев напористо лез в задравшейся до лопаток гимнастерке, перегибался невероятным образом через карнизы, повисал на вытянутых руках без опоры на очередной поскрипывающей в креплениях решетке, а когда добрался до протянутых девичьих рук и напряженно-испуганных лиц, у Малявина заболел низ живота. Но остаться внизу нельзя, сверху кричал Мукашев: «Давай, Ванюша! Не дрейфь…» – словно и не было пережитого им самим страха.
Когда Малявин перевалился через подоконник на пятом этаже в промокшей от пота гимнастерке, то девушку ему не хотелось, но выдуманный сценарий нужно отрабатывать до конца. Тем более что дальше все пошло как в сказке: опрятная девичья комната на четверых, и сами девушки в легких халатиках с кое-какой едой и початой бутылкой вина, с кокетливыми улыбками и намеками, что, как только комендант сделает свой последний обход, они придут, они непременно придут.
– Надо вам только раздеться и лечь в постель, чтоб ненароком никто не застукал… Иначе нас выгонят из общежития завтра же.
Ранним утром оба проснулись как по команде. Оглядели белоснежные девичьи постели, друг друга и начали хохотать. Ох, как же они смеялись, они чуть не захлебнулись от смеха, тем паче что дверь заперта, а утренее солнце бъет по глазам.
– Представляешь? Они пришли ночью, а трахальщики-то храпят напропалую… Нет, ты представляешь?! – проговаривал и давился смехом Мукашев.
Они могли бы выломать дверь вместе с коробкой, но оказались великодушны, привязали к трубам отопления ковровую дорожку и ухнули поочередно вниз на бетонный козырек перед входом. Подкованные кирзовые сапоги громыхнули так, что вздрогнуло не только женское общежитие, но и весь древний Коканд. В них жило ощущение дикой силы, казалось, нет невозможного, можно даже взлететь над деревьями. Вот только не оказалось денег на утреннюю, испеченную в тандыре лепешку.
Но как только они получили на руки списки призывников и разбили их на взводы, их стали вытягивать за огороженный военкоматовский дворик по-одному и по двое «немножко покушать», и сержанты охотно принимали эти приглашения и беззастенчиво обещали присматривать за Ахметом или Колгатом, а пропустив по стаканчику водки под увещевания: «Пробуйте, пробуйте, это пока соседский плов на скорую руку, через двадцать минут свой поспеет», – они обещали сделать Ахмета каптерщиком или поваром. К полудню, осоловевшие от обильной еды и выпивки, они строили в каменном дворике призывников, назначали командиров отделений, заставляли их снова проверять своих, чтоб примелькались фамилии, лица, одежда.
Малявин в третий раз вез призывников, но такого никогда не видел, и только теперь смог по-настоящему оценить спайку здешних семейных кланов. Кокандская привокзальная площадь пестрела плотно утрамбованая людьми и автомобилями – казалось, весь город вышел проводить три сотни призывников: эти «июньские обсевки», годные лишь для стройбата, но не ставшие от этого менее дорогими для своих обильных родственников, которые просили их служить честно и с достоинством и ничуть не подозревали, какую страшную профанацию им уготовило Министерство обороны. Через пару месяцев, таская носилки с бетоном, прозябая на полах, собирая от голода куски со столов, они еще не раз проклянут этот солнечный жаркий день и его, Ивана Малявина, назначенного старшим в этой команде, потому что он стал самой первой грубой силой, толкавшей их в спину и грудь, чтобы составить в ряды, чтобы снова в седьмой или восьмой раз пересчитать и убедиться, что так и не хватает трех человек.
