Не дочитав, Аня с размахом швырнула тетрадь о стену, и та, расправив и шелестя в воздухе страницами, упала на кровать к ногам. Перевернувшись со спины на живот, она уткнулась лицом в подушку и застонала, словно раненый, от боли рассвирепевший зверь. Горло сжалось, словно в судороге, а к глазам подступили слезы, которые Аня из всех сил старались сдержать.
Что-то непонятное, неуклюжее зашевелилось внутри, упераясь в стенки и причиняя боль – расшатывая привычные грани. Хотелось отдасться слезам, излить хотя-бы в подушку какую-то странную, горячую, а не холодную – как это всегда и было – боль. Но казалось Ане, что в этих слезах, в факте самой боли есть что-то постыдное, нечто такое, что и в одиночестве нельзя обнаружать. Ревом и стонами она сдерживала слезы и заглушала боль; с силой сжала покрасневшие от напряжения веки глаз.
Аня тихо всхлипнула – через минуту громче. Сердечко ее билось все больнее, сжатое в пламенных тисках. К горлу подступала горечь, а во рту разлился соленый привкус смываемый с души коррозии. Аня громко всхлипнула и не в силах больше сдерживать себя, отпустила горячие свои слезы, и они, впитываясь, потекли в сухую подушку, делясь с ней секретами, о которых не должен знать никто во всем мире. Это слова одиночества и мечты, холода и любви, страха и надежды; слова маленького, но горячего сердечка Ани.
***
Отца своего Аня никогда не видела. Она им и не интересовалась; не желала знать, кто он такой, кем был или кто есть, если жив. К нему – этому незнакомому, чужому человеку, она чувствовала абсолютное безразличие. К сожалению, Аня убедила себя, что ребенок она нежеланный, а зачата была даже не случайно, а вопреки.
