– Уроды, – как всегда сказала она, злобно косясь на зверей под светом фонарей.
Не хотелось сразу заходить внутрь. Она пошла кругом, обходя череп и по началу всматриваясь в редкие черные глазницы гиганта. Но быстро поняла, что скорее Аню кто-то увидит, нежели она, если, конечно, есть кто в этой непроглядной тьме. Должны быть – иначе Воскресенская не пришла бы сюда в такое время. Столько мусора в этой мертвой бетонной коробке: окурки, бутылки, шприцы и детские игрушки, которые иногда замечала Аня.
А собаки все рычат, гавкают, надрывают свои глотки, но когда Воскресенская, обходя, проходила со стороны дороги, где суетились псы, они умолкли; все разом посмотрели на нее, как бы спрашивая: «Что ты здесь делаешь? Зачем ты, глупая, туда пошла?» Одна собака подбежала впритык к забору и жалобно заскулила, словно умоляя Аню убежать оттуда, скрыться. После, встав на задние лапы уперлась передними в сетку и продолжила гавкать, но уже по другому, без страха и ненависти: обращаясь к Ане как к другу.
– Еще твоей жалости не хватало, – сказала Аня и подняла первый попавшийся камешек под ногами, занесла его над головой, но не бросила; скинула его обратно на землю и пошла внутрь этажки.
Очень не хочется, но придется идти внутрь. Может кого и найдет Аня; не зря же приходила. Сжав рукоятку ножика в кармане куртки, она включила тусклую подсветку телефона и перешагнула через порог, из темени вступив во тьму.
– Ты не виноват, – осторожного ступая, стараясь не нарушить застоявшуюся тишину, говорила себе Аня. – Бедный, тебе приходится жить в грязи, которой мы испачкали… и продолжаем пачкать землю. Заперт с нами, как в клетке. Чем я тебе помогу? – продолжала она, всматриваясь в тусклый свет под ногами.
Когда бормочешь себе под нос, тишина и мрак теряют силы и не могут проникнуть в сердце. Шепот лишает их могущества – это Аня заметила давно, совершенно случайно. Вечером же здесь особенно страшно, и без шепота и отвлеченных мыслей, казалось, она не выдержит, и тот час убежит, или, что хуже: мрак и тишина в краткие мгновения возьмут над нею вверх и она замрет, станет неподвижено посреди, не двигаясь и почти не дыша. Но ей приходилось периодами останавливаться и прислушиваться: вот бы чей раздался голос, или хотя-бы шорох.
Подходя к лестнице, ведущей наверх, она продолжала разговаривать с собакой, которая осталась за забором.
– Я тоже заперта, хоть и человек. Ты не смейся, мне от самой себя противно. – Ступала она по ступенькам вверх. – На твоем месте я бы убежала отсюда – из этого города. Ты тоже, наверное, видишь, как он надевает маску, закрывается ширмой. Он становится приличным, как все эти приличные лицемеры. Уходи. Беги отсюда, друг, – сказала Аня и заметила, что уже дошла до лестничного пролета второго этажа. Она замерла, прислушалась – никого. Словно завороженная она стояла и слушала – проникала в тишину. Казалось, тишина хочет что-то сказать Ане. Опомнившись, Воскресенская дернулась, словно выбиваясь из невидимых рук, облепивших ее разум. Нельзя стоят и слушать пустоту! Надо идти дальше, либо уходить. Ясно, что здесь никого нет, а если и есть, то его уже забрали тишина и мрак, и теперь человек этот не принадлежит этому миру.
Второй этаж. «Давно я не была там», – мелькнула мысль. Ее интересовала не сама комната, а рисунок Наумова, сделанный им за месяц до смерти. Он очень гордился этим рисунком, всякий раз находя повод заговорить о нем, посветить фонариком и объяснить некоторые детали, постоянно пополняющиеся новыми и новыми смыслами. Но Аня мало чего понимала из его слов, так как к тому времени была уже изрядно пьяна, последовательно опустошая бутылку портвейна. Наумов то предпочитал водку и его юный, крепкий организм переносил ее вполне стойко.
Желание уйти и как можно скорее покинуть эти холодные стены схлестнулось с тягой посмотреть, обновить в памяти, своего рода прикоснутся к рисунку и, возможно, вспомнить некоторые объяснения Наумова, что, конечно, на вряд-ли. Страх нарастал в разы от воспоминаний, когда-то вынесенным убегающей из комнаты с истошным криком со свечой в руке Аней. Тогда она чудом не сломала руки или ноги, без оглядки выбегая оттуда.
Аня присела у стены и пока холод медленно пробирался к спинному мозгу, она пыталась разобраться – какое из двух желаний сильнее. Но медлить было нельзя – с каждой секундой молчания, находясь в покое без движения, Аня становится рабой, собственностью черепа и его внутреннего мрака, его абсолютной тишины. Она быстро встала, зажгла подсветку телефона и вышла в коридор налево – там истошно вопящая молчанием, режущая тьмой глаза комната; там воздух придавливает плечи и грудь.
***
