Теперь Готу не приходится втюхивать брошюры на улице. Теперь Готу не приходится питаться паутинкой яичной. Теперь Готу не приходится спать на полу. Теперь Гот покупает для Боли нормальный лоток и нормальные миски. Теперь он обеспечивает себя качественными материалами. И качественной косметикой. Он пишет повторный автопортрет. Тушью. Помадой. Тенями. У Гота очень богатая палитра.
Теперь Гот может позволить купить себе дорогой шампунь и бальзам-ополаскиватель. Купить мыло с ароматом розы и мёда. Заполнить холодильник морепродуктами. Гот считал, что ему нравится аскетический образ жизни, но у него просто не было выбора.
Гот переполняется верой в себя, в Богему, и решает самостоятельно разработать дизайн мебели, которой обставит комнату. Кровать в виде огромного разинутого рта. Шкаф в виде солидного гроба. Готу ещё нескоро наскучит его везение. Его богатство.
Фитоняша покупает стереосистему, колонки. С азартом примеряет одежду, как она пропела, подыскивая свой стиль. Теперь её выбор не зависит от скидок и распродаж.
– Как ты думаешь, когда нам станет скучно? – спрашивает его девушка в новых стрипах.
– Никогда, – механически отвечает Гот, рисуя тушью волосы. Крысиную шёрстку.
– Как ты думаешь, когда переизбыток вкуса убьёт вкус? – спрашивает его девушка, которая часом раньше осведомила, что на днях приедут устанавливать пилон.
– Ещё никогдашней, – уверенно решает Гот.
Это его успех. Заслуженная слава. Надо же им побыть на гребне волны. Раскинув руки, выплюнув крик, обнявшись с солнцем. Получив честно полученный витамин D.
– Как ты думаешь, когда случится передозировка вседозволенностью? – спрашивает девушка, выбрасывая просроченные листья салата.
– Она случается каждый день, – разворачивается к ней Гот.
После того как они свалили все грехи и обиды на Чмо, отношения наладились. Пошли в гору. Опытные альпинисты. Всё осталось в прошлом.
Гот кутается в растянутый кардиган по привычке. Очень вредной привычке. Кардиган – его вторая кожа. Дополнительный защитный слой.
– Как ты думаешь, лучше надеть купальник жвачного или бордового цвета? – интересуется девушка.
Потом появляются цвета абрикосового джема и клюквенного киселя. Цвета черёмухи и черешни. Чернослива и кураги. Палитра Фитоняши тоже не является скромной.
– Города – это большие музеи. Весь мир – музей произведений искусств. Достаточно просто жить, чтобы творить. Можно писать четырёхстопным ямбом, можно увлекаться дольниками или искать новые ритмы, как Маяковский, который ходил по улицам, мыча в такт шагам. Всё это зависит от выбора поэта. Но есть ещё один, куда более важный выбор и куда более важный ритм. И зовётся он сердцебиением. Действительно, лучше этого ни один поэт ничего больше не сможет создать, потому что жизнь выше любых слов. Жизнь сама по себе и является высшей формой искусства. Жизнь – поэзия, и стук сердца – её ритм, – толкает речь Чмо.
Его заботливый трансвестит транслирует его слова своим клиентам, и у Чмо скапливаются приверженцы. Как проценты в банке. Как болячки к старости.
Чмо начинает получать письма, в которых неизвестные анонимы признаются в том, что отреклись от идеи самоубийства. Что они смогли себя полюбить.
«Вы пожалели меня, и я почувствовала, что не одна. Что кто-то любит меня. Именно меня. Поняла, что не хочу заниматься вандализмом, щипать бока, резать руки и опускать голову в аквариум. Что я совершенна», – читает Чмо со слёзкой в краешке глазика.
«Ваши строки “Умираешь – умирай, возраждаючи” помогли сбалансировать на грани. Поддержали в момент отчаяния. Спасибо. Вы не стихи сочинили, вы написали продолжение моей жизни», – читает Чмо с другой слёзкой в краешке другого глазика.
Это что-то вроде записок от поклонниц. Словно школьные признания в любви. С той лишь разницей, что в этом ему признаётся целый мир. И тот факт, что Чмо в силах уберечь хоть кого-то, заряжает его смыслом. Эти письма – его топливо. Способное запустить вечный двигатель. Чмо взращивает в себе новые стихи. Чмо – инкубатор стихов.
– Со мной опять случилось вдохновение, – усердно высовывает язычок Чмо.
– Вдохновение – это симптом очень опасной болезни, – клейким голосом отвечает Гордость.
– Какой же? – поднимает головку вундеркинд.
– Слыхал про маниакальный синдром? Мания ещё никого не доводила до добра. Даже одержимость помощью или поэзией способна свести с ума, – сгущает краски Гордость, наклеивая на волосатую голень восковую полоску.
– Брось, – мило хихикает Чмо.
Гордость выбрасывает мохнатые полоски и уходит в парикмахерскую. Оставляет мальчишку за главного.
Возвращается спустя четыре часа в образе взрослой Мальвины. Теперь кольца её волос лазурного цвета, и Гордость сразу обвешивается украшениями из бирюзы. Беспрерывно говорит о натуральности и силы камней, их влиянии на психику и сон.
– Как я тебе? – корчится у зеркала Гордость, но она называет это «красуется».
– Челюстноотвисательно, – честно признаётся Чмо. – Но тебе идёт. Это очень… эпатажно.
