— Этой ночью в нашем городе не бьыа ограблена ни одна солидная хата, малыш. Редкий случай! Были два «скока» у вокзала — но там заявленная сумма в обоих случаях не более четырех «лимонов» деревянными… Луначарского, 70… Луначарского, 70 — это дом, который я строю для Вовкиной матери — отделочные работы остались… А вот тот, что в заячьем душегрее, с бакенбардами — это сторож! Ха! Так это ты там развлекался?! Стекла выставил, котов с банками подбросил… Слушай, а на хера ты сапоги оставил?!
Я сидел ни жив ни мертв, затаив дыхание и боясь пошевелиться. Вот это подстава!!! Дар речи у меня пропал намертво — в таком дерьме мне еще ни разу в жизни бывать не доводилось.
— Ну да хер с ними, с сапогами, — бригадир подался вперед через стол и выставил на меня указующий перст. — Ты лучше скажи, сынок — откуда дровишки?! Лучше сам скажи…
Когда «духи» пытают наших пленных, они жгут их раскаленным железом, потихоньку режут разными способами и посыпают раны всякой дрянью — например, солью или перцем.
Иногда, если нет нужды заполучить какую-либо информацию, а просто охота позабавиться, они обдирают у пленных плоскогубцами крайнюю плоть с члена: маленькими кусочками — дерг! дерг! дерг! Это у них в шутку называется «обрезанием». Я ничего не выдумываю. Спросите у специалистов по обмену: при обмене по формуле «труп на труп» иногда попадаются тела наших бойцов с неровно удаленной, будто обкусанной крайней плотью.
Таким же способом чеченские умельцы кромсают уши, язык и ноздри нашим пацанам. От избытка чувств они вытворяют такие вещи или просто скуки ради, я не знаю — никогда не задавался целью выяснить, какими мотивами данные особи при этом руководствуются.
Это, конечно, ужасно. Нормальный человек, выдержав такое и оставшись в живых, весь остаток жизни будет носить в себе память о страшных муках, как глубокую незаживающую рану.
Но плоть — это общеизвестный факт — обладает гораздо более выраженной тенденцией к регенерации, нежели психика. Кровь сворачивается, образуется корка, затем рубец, постепенно и он рассасывается — при умелом и своевременном лечении. А вот психика человечья зачастую трансформируется совершенно необратимо и лечению не поддается. К глубокому сожалению, никто еще не сумел вывести универсальную формулу, позволяющую с точностью до микрона определить запас прочности человеческой психики. Зато очень давно придумали пытки психологического характера.
Целью подобной пытки, как правило, ставится получение какой-нибудь информации либо принуждение пытаемого к совершению определенных действий — тут все ясно, никаких экспериментов. Суть эксперимента заключается в том, что палач чисто эмпирически устанавливает, насколько высок предел запаса прочности психики жертвы.
Это своеобразный побочный эффект подобного рода развлечений. От того, насколько ярко он проявляется, зависит — выдержит жертва испытание и даст палачу то, что ему нужно, или… или же у нее, жертвы, в какой-то момент «эксперимента» безвозвратно «уедет крыша»…
Наручники я надел сам. Потому что Белый бросил их мне, дедам велел хорошенько прицелиться и задушевно сообщил, что если на счете «пять» я не окольцуюсь до последнего щелчка в положении «руки за спину», мне для начала прострелят обе ноги.
Я пожалел свои ноги и легкомысленно окольцевался, поскольку еще не знал, что в подвале бригадирова дома есть бочка.
— Пытать тебя я не стану, — успокоил меня Белый, когда мы спустились в подвал после продолжительной и бесплодной беседы. — Я тебя слишком уважаю, чтобы заставлять корчиться от боли и терять человеческий облик. Ты и так все расскажешь — вот, у меня здесь кое-какое приспособление имеется, — бригадир ласково похлопал ладонью по краю бочки и загадочно усмехнулся, — для особо одаренных деятелей! Рекорд — 24 минуты. То есть, когда это было в последний раз, я получил то, что хотел, уже через 24 минуты после начала экзекуции. — Бригадир еще раз похлопал по бочке и подтолкнул меня к ней, задушевно посоветовав:
— Давай, полезай! А то тебе прострелят плечи…
Я пожалел свои плечи, поскольку все еще не уловил смысл происходящего, относя то, что со мной проделывал бригадир, не более чем к маразматическому припадку.
Старики тут же шустро принялись за работу, а бригадир по ходу дела комментировал процедуру. Вот она, эта процедура.
Сначала на бочку водружают бетонную плиту весом что-то около центнера, так, чтобы с краю оставался крохотный просвет. Затем в этот просвет под давлением подают воду из шланга до тех пор, пока бочка не наполнится до краев. В плите дрелью просверлено отверстие, в которое вставлена пластмассовая трубка от капельницы — один конец трубки свисает в бочку на 25–30 см, другой торчит наружу.
Вот, собственно, и все. Просто и со вкусом.
— Минут через пятнадцать я спущусь, пообщаемся, — доносится снаружи через просвет глухой голос бригадира. — Не скучай!
Затем раздаются гулкие удаляющиеся шаги, каждый из которых бьет по перепонкам. В подвале воцаряется страшная тишина, прерываемая лишь моим собственным дыханием, громким, как сипенье кузнечных мехов.
