Западная Сибирь, 1981 г. Город накрывает волна загадочных убийств. Майор Сысоев идет по стопам преступника, но чем дальше уходит этот кровавый след, тем запутаннее выглядит дело. Со временем майор понимает, что перед ним небывалый по силе противник, и сила эта берет начало далеко за пределами рационального мира. Но что если убийца и сам является жертвой? Марионеткой в руках жуткого кукловода, что искусно тянет за невидимые нити человеческих душ, разыгрывая свой трагический спектакль.Содержит нецензурную брань.
Западная Сибирь: июнь 1981 года; 1970-е годы
Московская область: ДМБ 77-79 (осень)
Ложбина между гаражным кооперативом и подъездными путями кирпичного завода густо поросла корявой пыльной зеленью. Чистоплотные автолюбители прилежно сносили в кусты, подальше от родной железной коробки, всякую дрянь: промасленную ветошь, негодные детали, изодранные кресла, а то и целые кузова. В первые годы деревья скрывали свалку, но впоследствии она разрослась, и стало казаться, что и сама растительность выброшена на помойку. Это неприятное место лежало к тому же далеко от жилья, магазинов и прочих центров человеческого притяжения, и сюда мало кто забредал.
Кое-кто, однако, наведывался в эти бесприютные края, и наведывался частенько. В дальнем конце ложбины, там, где ветви клёнов, сомкнувшись, образовали что-то вроде грота, обосновалось становище. На двух кряжистых чурбаках, вкопанных в землю, покоилась толстая шершавая доска. Рядом с этой незатейливой скамьёй, образуя кружок, валялось ещё пять чурбаков. Середина круга сплошь покрывалась слежавшейся золой, со слоем свежего пепла поверху. Трава окрест была вытоптана и густо усеяна окурками, пустыми бутылками и теми душистыми кучками, без которых подобные рощицы как-то и представить трудно.
И ещё на траве лежал человек.
Майор Василий Степанович Сысоев стоял несколько поодаль, дымил третьей подряд «беломориной» и задумчиво разглядывал узоры на руках человека, уже тронутых желтизною. Без труда, как «Луша мала», майор прочитал, что покойник принадлежал к мелкой уголовной шатии, «не так блатной, как голодной». Ясно, как «мама мыла раму», что погибший страсть как любил внушать страх, но, к тайному его страданию, при жизни это получалось не всегда удачно. Зато сейчас… Руки-ноги раскинуты, лицо – под маской запёкшейся крови, рот широко раскрыт и перекошен, и – бр-р-р – прямо в глаз по самую рукоятку вбит нож, простецкий кухонный нож. Вот уж точно – зрелище не для слабонервных, но со слабонервными в округе было туговато. Люди, что копошились вокруг трупа и скрупулёзно обшаривали окрестности, не выказывали особо сильных чувств. Перебрасываясь деловитыми репликами, а то и шутками, они привычно исполняли свою повседневную работу. К тому же обезображенное тело как-то очень естественно вписывалось в общую картину загаженного закутка, где, казалось, не может быть места для других человеческих ощущений, кроме брезгливости.
В который раз подивившись тому, как мирно и скучно смерть может соседствовать с жизнью, майор вернулся к мыслям о том, что появление этого жмура, возможно, основательно спутает его прежние расчёты. Но возможно и то, что это преступление и не имеет касательства к тому особо важному делу, расследование которого уже несколько недель курировал Сысоев. («Вот работа, – мелькнуло у него в голове. – Уже и не всякое убийство важно…») Собственно, между этим эпизодом и предыдущей серией пока что и не проглядывало иной связи, кроме неимоверной жестокости преступника и страшной твёрдости его руки, но Василию настойчиво казалось, что в этом «кроме» заключается общий знаменатель.
Неподалёку послышалось сопение и хруст: к поляне продирался кто-то толстый и неловкий. Густая стена лебеды заколыхалась, и на сцене возник здешний участковый, пожилой старший лейтенант Кузьменко, давний знакомый майора. Похоже, он пёр, не разбирая дороги, и проторил в кустах новую тропу. Кузьменко подошёл к телу, наклонился и назидательно цокнул языком:
– Ну вот, допрыгался Воронцов…
– Что, Семёныч, – без удивления спросил Сысоев, – из твоих? Айда перетолкуем.
Старлей суетливо подбежал к Сысоеву. Вид у Семёныча был сокрушённый, но не чрезмерно: вот, мол, черти, опять набедокурили…
– Из моих, из моих. Андрюха Воронцов, по кличке Ворон. Месяц как откинулся, баклуши бил да вот с малолетками якшался.
– Законник? – на всякий случай осведомился майор.
– Не смеши, Васёк. Шантрапа двести шестая. Два года по бакланке оттянул, вот перед пацанами гоголем и ходил. То ли ты эту публику не знаешь?
– Я-то знаю, да при чём тут я? Ты-то куда смотрел?
– А что я? Заходил! На работу он обещался устроиться, я бы проконтролировал. Ну и предупреждал, чтоб малолеток не втягивал. И с пацанами профилактические беседы проводил!
– Толку-то с твоих бесед… С кем этот Воронцов вертелся, знаешь, как я понял?
– А то! Небось пятнадцать лет на участке! – ответствовал старлей, разом с гордостью и с упрёком.
Бригада начала собирать пожитки. Два милиционера погрузили труп на носилки и скрылись в кустах. К Сысоеву и Кузьменко подошёл следователь прокуратуры Сергей Егорович Ливенцев.
– Похоже, Василий Степанович, дело ясное, – высказался следователь. – Раз участковый эту компашку знает, то сейчас поедем с ним, выцепим эту салажню, да, наверное, сегодня всё и выясним.
