- Какой прок в Ле Жикизду? Нельзя так говорить про коллегу. Существует корпоративная солидарность, - Гриша поднял предостерегающе сигару, мы все - одна семья. - Впрочем, сказал себе Гриша, его можно понять: в «Русской мысли» Ефим писал, как у них там развиваются события. Несчастный пых- пых - народ. Опять тирания, опять голубые мундиры, пых-пых. И все-таки надо себя вести в рамках, искусство тут ни при чем. - Разве мы раньше с тобой так говорили? Именно искусство и может спасти Россию.
- Мало ли что мы по малолетству говорили. Какой я художник? Какой ты художник?
- Не смей! - Гузкин сознательно не стал реагировать на выпад в свой адрес. - Не смей так говорить о своем творчестве. Без тебя русского искусства бы не было!
- Его и так нет, Гриша. И зачем оно?
- Сказать правду - пых-пых, - добиться понимания.
- Чушь собачья.
- Что же не чушь тогда? - пых-пых.
- Теперь уже не знаю.
- А раньше знал. И мы тебя слушали.
- Так послушай еще раз, дурак, - сказал Струев и схватил Гришу за плечо, но Гриша отодвинулся. Давно он не видел Струева, отвык от его агрессивной манеры, - я занялся искусством просто так, оно под руку подвернулось. Был бы камень, взял бы камень, какая разница? Мне все равно было чем ударить. Я взял то, что пришлось по руке, чем ловчее их бить. Понял?
- Кого - их?
- Много разных.
- Большевиков? - пых-пых.
- Большевиков тоже. Думал, что большевиков, а теперь без разницы. Ударить хотел - ничего больше. Взял, что рядом лежало, все равно было чем бить - палкой, бутылкой. Хватит, намахался.
- Теперь - бить не хочешь?
- Я больше ничего не умею. Но искусство уже ни при чем. Устал.
- Любопытно, - Гриша научился у Оскара аккуратной манере говорить слово «любопытно» тогда, когда разговор заходил в тупик, и позиция собеседника делалась совершенно неинтересной, - любопытно, пых-пых.
- Пойми, Гриша, - сказал Струев, - во всем должна быть логика, верно?
- Верно, - сказал Гузкин, и подумал: сейчас к деньгам перейдет. Взаймы? Струев никогда не попросит взаймы, к тому же знает, что я не дам, пых- пых, - сказал он.
- Раньше - до нас, до того, как пришли мы, - тоже было искусство. Правда? Рисовали картины, вешали их на стену. Мы так не умеем.
- Отчего же, - сказал Гузкин, - и мы умеем. Просто мы не хотим.
- Разве? Умеем, как проклятые реалисты? Чтобы с душой нарисовать?
- Если захотим - отчего же нет?
- Не умеем, - повторил Струев, - не учились никогда и даже презираем картины. Такие, на стенах висящие картины мы презираем потому, что это не настоящее, а искусственное. Настоящее - это сама жизнь, правда?
- Допустим, пых.
- Настоящее - это мы сами, а то, что мы сделали, - менее настоящее, правда?
- Пожалуй.
- Зачем рисовать лимон на холсте, если можно лимон положить на стол?
- Верно. Ты всегда так говорил.
- Или - еще дальше шагнем: надо съесть лимон и рожу скроить, что мне, мол, горько. Так ведь лучше выразишь суть лимона, чем рисунком?
- Конечно!
- Потому что, рисуя лимон, мы хотим передать его свойства, верно? Но если можно передать свойства лимона быстрее и нагляднее- зачем рисовать?
- Именно это мы и делаем - разрушаем стереотипы, и сразу показываем суть, - сказал Гриша значительно.
- Значит, художник (ну, скажем, я - или ты) объявляет, что старого, обособленного от художника, искусства нет, а отныне суть творчества воплощена в самом авторе, то есть главное - человек и его проявления, верно? А отдельного от художника продукта быть не должно, правда?
- Верно, пых-пых, - сказал Гриша. Все-таки как ни неприятен был порой Струев, но поговорить умел. Вот за что мы его ценили. Язык подвешен.
- Скажем, этот самый Гастон Ле Жикизду, его ноги, живот, задница все вместе есть высказывание, верно? - он самим собой олицетворяет искусство. Так?
- Да, именно так! Заметь, Семен, мы открыли это раньше других! Надо установить приоритеты! Необходимо обозначить культурные вехи! Какие мы штуки вытворяли! Я рассказываю здесь о наших перформансах, люди аплодируют! Как Осип Стремовский разделся и выкрасился в индейца? А? Краснокожий в красной стране? Такое не забудешь. Радикально, а?
- Перестань. Такую штуку давно придумали. Совсем не мы.
- А кто же? - насторожился Гузкин. - Ты Ива Кляйна имеешь в виду? Эпизод, когда он голых баб синей краской мазал и к холсту прижимал? Но все-таки, Семен, это уступка плоскости. Зачем нужен холст? Не принимаю возражения.
- Задолго до Кляйна, - сказал Струев.
- Любопытно, - сказал Гузкин.
- Две тысячи лет назад, - сказал Струев, - на деревянном кресте, в голом виде. Классный был перформанс.
- Ах, ты это имеешь в виду! Но это же не искусство.
- А что такое искусство?
- Искусство! - сказал Гузкин, - это мы до вечера не выясним. Допустим, я скажу так: искусство - это дискурс свободы, - и Гузкин пристально посмотрел на Струева: узнал тот цитату из Розы Кранц или не узнал.
- Пусть так. Дискурс свободы, хорошо. Давай вернемся к твоему Гастону. Скажи мне: свободный человек - свободен всегда или он свободен только от двух до шести, а потом - холуй?
