После его выздоровления Юлия Мерцалова предприняла попытку сблизиться с семьей Рихтеров. Расспросив Павла о том, что любят старики, и, узнав, что Татьяна Ивановна ест мало, но несколько раз в день пьет чай, Юлия купила для нее сластей - то были дорогие конфеты, из тех, что пенсионеры купить не могут. Юлия съездила в специальный магазин бельгийского фабриканта, который недавно открылся в Москве, и где чашка кофе с печеньем стоила столько, сколько пенсионер тратит в месяц. Там с присущим ей вкусом она выбрала дорогой шоколад и дорогие конфеты, протянула красивый пакет Павлу.
- Отдай бабушке, ей будет приятно. Я понимаю, как жизнь к ней несправедлива. Она всю жизнь работает, а вы - разве вы о ней заботитесь? Разве она такую жизнь заслужила? Скажи, что я очень уважаю ее. Я понимаю, твоя бабушка настроена против меня. И как может быть иначе - она человек принципов. Жаль, что сложилось так, что именно во мне она видит врага. Однажды она поймет, как мы с ней похожи. Я тоже всю жизнь работаю. Если мы познакомимся, она будет меня уважать.
Павел отвез сласти Татьяне Ивановне.
- Юлия прислала, тут все, как ты любишь.
Татьяна Ивановна не протянула руки, чтобы взять пакет, и Павлу пришлось поставить пакет на стол.
- Это бельгийский шоколад, - сказал он, - очень вкусный.
- Мне не нужно. Забери. Отошли это обратно своей, - Татьяна Ивановна сначала не сказала, кому именно отослать, потому, что не хотела сказать грубость, но потом все же сказала, поскольку привыкла, что нужно говорить все, что должно быть сказано, - отошли своей бляди.
Она сказала это ровным голосом, слово «бляди» выговорила отчетливо, звук за звуком.
- Как можно, Таня, - ахнул Соломон Моисеевич, - Какие ужасные слова ты произносишь. Тебе подарок дают от чистого сердца. Как не стыдно. Наверное, это очень вкусно. Это что, шоколадки?
- Нам не нужно, - и Татьяна Ивановна сжала сухие тонкие губы, - мы такого не едим.
- Почему же не едим? - поспорил с женой Соломон Моисеевич. - Спасибо Юленьке. И ты, Танечка, за чаем с удовольствием это съешь. И я непременно попробую.
- Мы такого не едим, - повторила Татьяна Ивановна, - а ты, Соломон, все, что сладкое, готов схватить.
- Тебе стыдно, - кричал Павел бабке, - тебе стыдно оскорблять человека, который искренне хочет добра!
- Мне не нужно чужого добра, - сказала Татьяна Ивановна, - пусть свое добро при себе оставит.
- Возьми, дедушка, - сказал Павел, - съешь, пожалуйста.
- В конце концов, - заметил Соломон Моисеевич укоризненным тоном, - эти сладости посылает та женщина, которая спасла меня от смерти. Да, кхе-кхм, от неминуемой смерти. Тебе, Таня, должно быть небезразлично то, что именно Юлия вернула меня к жизни. Полагаю, мы обязаны принять этот дар.
- От какой еще смерти? - презрительно сказала Татьяна Ивановна, - все ты врешь. Я раньше тебя помру.
Соломон Моисеевич посмотрел на жену с укором.
- Читала я твой диагноз, - сказала Татьяна Ивановна с тем особым оттенком брезгливости, с каким деревенские люди разговаривают с городскими неженками, - чушь одна. Подумаешь, болит. Болит - терпи. Лежи да терпи, вот и все леченье.
- Твои правила, Таня, - произнес Соломон Моисеевич печально, - жестоки. Я был на грани смерти. Людей убивает не только болезнь. Убивает равнодушие. Черствость. Убивает жестокая мораль.
- Глупости, - сказала Татьяна Ивановна.
- Хотя бы для того возьму, - рассудительно сказал Соломон Моисеевич, протягивая руку в направлении шоколадок, - чтобы сгладить впечатление от неприятного разговора. Съем - из уважения к Юлии и к ее подарку.
- Не трогай! - резко сказала Татьяна Ивановна. - Не смей прикасаться!
Глядя в бешеные глаза своей бабки, Павел думал: отчего мы приговорены быть рабами праведников? Отчего она полагает себя вправе кричать и судить? Оттого ли, что ее собственная жизнь показательно несчастлива? Отчего обязательно требуется разделить судьбу многих неудачливо рожденных - и умереть в некрасивой России? Оттого ли, что она, эта бессердечная страна, только того и ждет? Вот мой дед, великий философ, и мой отец, автор философии искусства, и я, художник, рожденный, чтобы отстаивать идеалы Возрождения, все мы жертвы дурной ненасытной праведности. Нам некуда деться от них, алчных бессребреников - которые делают нас виноватыми, за то, что сами ничего из себя не представляют. Но что же делать, если иной добродетели не существует, а эта - безжалостна? Остается принять то, что есть.
