- Я мыла полы в школе напротив дома и на Казанском вокзале мыла полы. Знаешь, это неплохое занятие. Если сосредоточиться, думать о чем-нибудь другом, то не заметишь, как вымоешь все лестницы. Это совсем нетрудно. А по ночам перепечатывала статьи диссидентов. Самолюбивые статьи пустых людей. Я напечатала тысячи страниц. На тонкой кальке, чтобы можно было скатать в трубку и незаметно провезти через границу. Их отправляли с иностранными корреспондентами в Мюнхен и в Париж, и там выходили бессмысленные самолюбивые альманахи, журналы, книги. Я их знаю еще в рукописях.
- А зачем ты печатала, если тебе не нравилось, что они пишут?
- Потому, что каждый должен исполнять свои обязанности. Это была моя обязанность. Меня просили напечатать за ночь двадцать страниц. Иногда сорок. Однажды шестьдесят. Это было невозможно, но к одиннадцати утра я закончила. А утром пошла мыть пол в школу напротив.
- Что было противнее? - спросил Павел.
- Я бы хотела редактировать эти тексты. Все можно сделать лучше. Даже лестницы в школе, даже зал ожидания на Казанском вокзале можно отмыть. Все плюют на пол и проливают пиво - но ты можешь отмыть и отскрести добела.
- А потом опять наплюют и прольют пиво.
- Значит, опять нужно взять ведро и тряпку. Надо выполнять свои обязанности. Просто девушки не любят это делать.
- Да, - сказал Павел и вспомнил Лизу, которая спала до позднего утра, - девушки не любят, и никто не любит.
- Я люблю редактировать, - сказала стриженая девушка.
- Но современные газеты сделать лучше нельзя. В них ни слова прочесть невозможно. Ты в них заглядывала?
- Какая разница, о чем пишут. Говорю тебе: я не гений, не такая, как ты. Это ты знаешь, что сказать, - я нет. Я просто буду следить за тем, чтобы грамотно говорили. Чтобы существительное стояло в нужном падеже, глагол в нужном спряжении.
- И тебе безразлично, какую мерзость они пишут?
- Я не могу содержание изменить. Но я могу сделать речь более грамотной - тогда содержание изменится тоже.
- Никогда, - сказал Павел, - никогда содержание не переменится.
- Я не могу отменить расписание поездов на Казанском вокзале, - сказала девушка, - и не могу запретить плевать на пол. Но я могу каждый день мыть пол на вокзале и вылизывать плевки.
Она говорила про плевки и блевотину, а он смотрел на ее длинное тело: девушка лежала перед ним не закрываясь, без стыда, подставляя себя под взгляд, точно это тоже входило в ее обязанности - дать себя рассмотреть.
- Ты, это была ты, я тебя видел в церкви.
- Когда?
- Очень давно, у Николы Обыденного, на всенощной. Да-да, это была ты, я теперь точно знаю. Я вспомнил все, я теперь даже платок твой вспомнил. Ты в платке была - совсем другая, чем тогда на выставке, где мы познакомились. Мне то твое лицо - из церкви - по-другому помнилось. Теперь все вижу ясно - ты была с Леонидом Голенищевым. Я помню, как ты на него смотрела.
- Не надо вспоминать об этом, - сказала она, - ты не должен.
- Почему?
- Я была маленькая. Это не я была. Мне тогдашней, той себя, стыдно. Знаешь, - сказала она быстро, - я могла стать хуже, чем есть. Бог, то есть религия, это было единственное, что меня тогда поддержало. Я могла плохой стать - и мне надо было начать служить.
- Я не понимаю, - сказал Павел.
- Я потому и Маркина в мужья выбрала, что он старый и ему домработница нужна была. Он в лагере похудел на двадцать килограмм, я его выхаживала. Варила бульон, терла морковку. Я служить хотела, как медсестра, как монахиня. Вокруг меня были какие-то пустые мальчики. Я хотела так уйти от всех, чтобы служить - и забыть жизнь. В госпиталь, в монастырь. И ушла к старику- диссиденту. Я должна была именно такого выбрать! - страстно сказала она, и Павла поразила сила в ее голосе. Она произносила слова с напором, истово.
- Разве не он тебя выбрал?
- Он - меня? - она посмотрела так, что понятно стало: это она всегда выбирает, - Я потому и крестилась, и начала в церковь ходить, потому и Маркина выбрала, чтобы уберечься от всех этих мальчишек.
- Разве нужна схима, чтобы беречь себя? - спросил он.
- Ты думаешь, легко быть красивой? Впрочем, что же я спрашиваю? Ты должен знать лучше других - ты создаешь красоту каждый день. Обними меня, - сказала девушка, - я не помню своей жизни. Помню тебя на той давней выставке. Больше ничего не было.
И опять прятали друг в друга свои лица, и опять Павел почувствовал, что эта женщина рождена для него, просто ее долго скрывали. Ее отдавали замуж за других мужчин, укладывали в чужие постели - ее, которая всегда принадлежала ему. И каждым объятием он словно выправлял то, что время сделало неправильно, он вправлял сустав у времени, - и однажды он спросил у Юлии Мерцаловой:
- Как ты понимала, что делаешь неправильно?
- Я сразу вижу ошибку.
- Что ты называешь ошибками, скажи?
