— В Москву? — спросил ошеломленный Гузкин, — еще десять минут назад он строил планы по поводу Нью-Йорка, в Москву его совершенно не тянуло. Впрочем, если есть конкретное дело, можно и слетать, конечно. В конце концов, Москва, как многие говорят, практически стала европейским городом.
— Гриша должен лететь с нами на Сардинию! У Левкоева там дом — боже мой, мы принимаем кого угодно. Гриша, вы должны. Не говорите мне «нет» или я ваш враг!
— Но Нью-Йорк, — сказал Гриша, усвоивший золотое правило: хочешь, чтобы тебя оценили — покажи, что тебя ценят в другом месте, — а как же Нью-Йорк?
— Ради бога, пусть будет Нью-Йорк. Но завтра — Сардиния, — сказала Белла Левкоева, смеясь, — как, вы еще не были у нас дома? Оскар, я никогда тебе этого не прощу. Я ненавижу тебя, Оскар! Ненавижу!
— Мне кажется, здесь есть еще один художник, — сказала Алина Багратион молодым подругам, — познакомьтесь с великим Струевым, — Белла, ты должна его взять к себе.
— О, я покупаю его, — сказала Белла, глядя в то же время на Гришу Гузкина своими яркими глазами и понимая, какое впечатление производит, — что вы умеете, Семен?
— Ах, не задавай таких вопросов, Беллочка! Он гений!
— Мы берем его на Сардинию?
— Ну, конечно, мы берем его на Сардинию! И не смотри так на меня, Оскар, я ненавижу тебя! Я могла знать Гришу уже давно!
— Завтра я улетаю в Москву, — сказал Струев.
— Я ненавижу тебя, Оскар! О-о, интриган! Мы с Гришей никогда тебе этого не простим!
— Приходите вечером на чай, — сказала Алина Багратион, — и я попробую вас убедить лететь с нами. Приходите в «Ритц».
— Господин Струев прилетел в Париж решать финансовые вопросы, сказал Оскар Штрассер, — я здесь присутствую как консультант, — он поклонился.
— Опять деньги, — сказала Лаванда, — этот ужасный Оскар всегда говорит о деньгах. Он околдовал моего Балабоса.
— Лавандочка, мы так устали от этих денег. Оскар только притворяется, что любит нас — он любит наших мужей!
— И кстати, нам уже пора. Не провожай меня, Оскар, я тебя ненавижу!
Три дамы вышли на лестничную площадку, Гузкин открывал им двери. Оскар Штрассер сел напротив Семена Струева и сказал:
— Плох тот финансист (я немного финансист), который не спешит на встречу с клиентом. Voila, я здесь, и мы приступаем к лечению. Банкир — это все равно что врач. От него не может быть секретов. Как я поставлю диагноз, если не буду знать все до мелочей? Расскажите, что у вас болит, — я дам вам дельный совет. Поскольку я и врач тоже (это первая специальность), не надо стесняться. У вас потребность в наличности — понимаю. Теперь объясните, что вы хотите делать с деньгами и для чего вам деньги?
— Разве недостаточно просто того, что мне хочется иметь мои собственные деньги? — спросил Струев.
— Они и так у вас, разве нет?
В тот момент, когда Оскар Штрассер объяснял Струеву, что деньги у него и без того уже есть, зачем же ему наличность — вот у него на руках бумажка с номером счета, которая удостоверяет, что ему принадлежит вклад в банк, который в свою очередь связан обязательствами с финансовой компанией, в этот самый момент на бульваре Распай, в дорогом баре отеля «Лютеция», месте тихом и с атмосферой, располагающей к дискуссиям, Ефим Шухман объяснял Жану Махно и Жилю Бердяеффу необоснованность претензий левых к Америке и, в частности, к стратегическим планам президента Буша на Востоке.
— Чуть только скрутят тебя Советы, или террористы, или еще какая напасть случится, так ты первый же закричишь: где же Америка! Помогите! — говорил Ефим Шухман в ответ на только что сказанную реплику Махно. — А пока все тихо и спокойно, этой самой Америке и нагрубить можно — благо у нас демократия, и руки тебе не крутят. Мы просто-напросто отучились испытывать благодарность к тем, кто нас защищает. Привыкли! Обыкновенная человеческая признательность — ее и в помине нет. Вместо того чтобы сказать «спасибо» за то, что мир избавляют от Саддама Хусейна, мы спрашиваем, а имеют ли они право бомбить Саддама Хусейна! Вы подумайте! Это ведь все ставит с ног на голову! В ножки надо поклониться, что палачу и варвару не дали воспользоваться атомной бомбой!
— Да нет у него атомной бомбы, — сказал Бердяефф.
— Даже если бы была, — сказал Махно, — что с того? Он же на нас не нападает. У Америки тоже бомба есть, и не одна, так ее же за это не бомбят. Поди ее разбомби.
— Да нет у Саддама никакой бомбы — и любой разговор излишен, — сказал Бердяефф, — что толку обсуждать то, чего нет?
— Дурят нас газеты, — сказал Махно, — вранье все.
— Минуточку! Одну минуточку! — сказал Ефим Шухман. — Вопрос принципиальный! Нет бомбы, согласен. Но ведь могла бы быть? Не так ли?
— Что за демагогия!
— Минуточку! Требуется прямой ответ на прямо поставленный вопрос бомба теоретически могла бы быть? Да или нет? Не увиливайте от ответа!
— Допустим, да, — сказал Бердяефф.
— Что и требовалось доказать!
— У меня есть бумажка с номером счета. Я хочу обменять эту бумажку на другие бумажки, то есть на деньги, — сказал Струев. — Видите, эта бумажка мне уже не нужна. А другие — нужны.
