— Это перекличка гениев во времени, — сказал Гриша. — Помните «Маяки» Бодлера, барон? Так движется дискурс: от Малевича — к Иву Кляйну, от Кляйна — к Карлу Андрэ, от Андрэ — к Пинкисевичу.
— Удивительная мысль, — сказал барон, — они все рисуют квадратики? А кто такой Пинкисеффитч?
— Пинкисевич — это московский художник. Серые квадратики и треугольники, — сказал Гриша и подумал: вот я сделал имя Эдику.
— Все рисуют квадратики — любопытный поворот мысли. Были и другие имена. Мондриан, не так ли? Думаю, можно сказать, что он работает в одном дискурсе с Ивом Кляйном и Малевичем.
— Вы уловили суть, барон.
— И с Карлом Андрэ тоже.
— Безусловно.
— Квадратики только кажутся одинаковыми, а вообще они все разные — не так ли?
— О да!
— У Мондриана — желтые и красные, а у Кляйна — голубые, я прав, не так ли?
— А у Пинкисевича — серые.
— А у Малевича — черные. Это о чем-нибудь говорит, полагаю.
— Несомненно.
— Скорее всего, — сказал барон, — о терпимости общества к разным квадратам.
— То есть к разным точкам зрения, к полярным убеждениям.
— Один квадрат непохож на другой, — задумчиво сказал барон.
— Это воплощение принципов плюрализма, — заметил Гриша.
— Каким цветом хочу, таким квадрат и закрашу, — обобщил барон.
— Поразительно, как много можно сказать одним квадратом! — сказал Гриша.
— Не правда ли? И деликатно, без деклараций.
— Можно написать тома.
— А мы еще не рассмотрели треугольников.
— Это отдельная тема!
— Ха-ха, — сказал барон, — забавно, что Гитлер считал кубизм изобретением большевиков. Что бы он сказал, глядя на Карла Андрэ?
— Объявил его представителем дегенеративного искусства? — придал Гриша остроту разговору. Он давно понял, что умеренное осуждение фашизма в Германии уместно, важно не перегибать палку. Сказал — и остановись. Не тебе судить о чужих порядках. Спросить — можно.
— Дегенеративным искусством? — барон поднял брови, — вряд ли. Все- таки у Америки много ракет.
— Тогда Пинкисевича бы объявили дегенератом, это уж точно.
— Пинкиссеффитч? Надеюсь, я правильно произношу это русское имя. Возможно. Да, его, возможно, и объявили бы дегенератом, — барон задумался.
— Те времена, слава богу, прошли, — сказал Гузкин.
— Да, — задумчиво сказал барон, — прошли. Любопытно, что делает сейчас Сара Малатеста?
Гриша расстался с Сарой час назад и мог ответить на этот вопрос, но он промолчал.
— Такое разнообразие квадратов, — сказал барон фон Майзель, — возможно только в свободном обществе.
— Безусловно, — сказал Гриша.
— Именно потому, что каждый может рисовать квадраты как хочет, мы являемся свободным миром, и барон объяснил Грише, что вдохновляется разнообразием квадратиков, когда определяет сферы интересов компании. Гриша слушал его и кивал. Некая мысль не давала ему покоя, он никак не мог додумать ее до конца: если разнообразие квадратов — признак свободного общества, то самый главный квадрат, черный квадрат — является ли он символом демократии? Вероятно, он вбирает в себя всю последующую полифонию (или содержит эту полифонию в неразвернутом виде). Этот черный квадрат, думал Гузкин, есть прасимвол демократического плюрализма. Но если так, то почему он такой черный и несимпатичный? А чертежи будущих зданий, обязаны они быть красивыми? А планы сражений? Скорее всего, черный квадрат и не символ даже, но нечто большее (Гриша припомнил беседы с Кузиным) — а именно проект демократии. Гриша почти сформулировал про себя эту мысль, но вслух говорить не хотел — такого рода соображения надо беречь для публичных диспутов.
Если Гриша Гузкин прав и черный квадрат является проектом демократии (точнее говоря, управляемой демократии, как высшей ее формы), то, вероятно, в таком порядке и следует рассматривать явления — сначала было яйцо (т. е. квадрат), а уже потом курица (все, что случилось). Отчего-то прогрессивная общественность взяла за обыкновение Дзержинского с Менжинским бранить, Сталина — ненавидеть, а Малевича — любить. Последовательно ли это? Сталин и Дзержинский лишь осуществили на деле проекты Малевича и конструктивистов. Вы хотели мир, расчерченный на квадраты? Извольте: вот мы, политики, сделали, как вы просили. Политика — реализованный проект искусства.
Искусство классицизма порождало политику классицизма, экономику классицизма и войны классицизма. Искусство романтическое порождало романтических политиков, романтическую экономику и романтические войны. Искусство авангарда породило авангардных политиков, авангардную экономику и авангардные войны. Так неужели искусство демократического западного мира шестидесятых годов не должно было рано или поздно создать для себя соответствующие экономику, политику и войну? Именно это и случилось за последнюю четверть века, когда искусство наконец увенчалось соответствующей политикой.
