— Мастер кисти перед вами, — говорил отец Павлинов, — гений живописного искусства. Смотрите, впитывайте. Какой покойный полумрак и атмосфера умиротворения. Голландия, семнадцатый век. Салфетки крахмальные, скатерть вышитая. Вот как жить надобно. Запоминайте, дети мои, запоминайте детали, умоляю. Культура — она ведь из мелочей состоит. Вилочка серебряная. А? И узор на ней выбит, и монограмма. Ведь неспроста он вилочку нарисовал — а чтобы пример обстановки дать, учить другие поколения прекрасному. Вот, поучитесь, как устрицы разложены, одна к одной — и в лед. Обязательно — в лед. И открыты они аккуратно, края раковин целенькие. А то ведь иногда как бывает: и раковину сломают, и устрице бок оторвут — как же можно? И вино белое, видите — в кувшин перелили, и правильно сделали: оно подышать должно, воздухом морским набраться. И лимончик, лимончик тут необходим, сами понимаете. Вот он нарисован, и кожура серпантином пущена. Думаете, так, пустячок? Нет, в культуре живописи пустячков не бывает. Лимончик до половины очищен, чтобы его можно было взять удобно, да на устрицу и выжать. И сразу — винца глоточек. И вот мы видим здесь еще перец кайенский — ну, это, скажем так, деталь на любителя. Некоторые любят сверху перчиком присыпать. Я считаю — зря. Живой вкус заглушает. Здесь я не совсем с Хедой согласен, на мой взгляд, Питер Клаас этот вопрос тоньше трактует.
Под изумленными взглядами поварихи, уборщицы и шофера отец Павлинов перелистал несколько страниц.
— Вот, исключительной красоты полотно. Сыры на серебряном подносе. И, обратите внимание: оттенки, оттенки как играют! Вот, что называется, — колорист! Тяжелый глухой желтый, почти охристый — это, несомненно, твердый сыр, по качеству близкий к пармезану. И попрошу рассмотреть внимательно, какая мелкая крошка! Вот сыр надрезали, и он посыпался в крошку — любопытнейшая деталь! Художник ведь ничего не делает зря! Думаете, он написал просто так! Отнюдь нет, написал, чтобы рассказать нам о свойствах сыра, и вот мы смотрим и уже буквально на вкус этот сыр ощущаем. Палитра вкусов, вот что показывает нам мастер, многообразие бытия. Следующий сыр — это, конечно, козий. Бледный, почти белый, и нарезан тонко. Я, правда, предпочитаю козий сыр резать кубиками — но не будем придирчивыми. Так художник видит. А вот это, скорее всего, — красный чеддер. Сами можете убедиться, сыр легко разламывается пластами. Как структура передана тонко! Есть чему поучиться. А это что такое? — и отец Николай изумленно откинулся на спинку резного кресла, — что это? Парадокс, дети мои, художественный парадокс. Поглядите: тарелка сыров — ну просто как в ресторане «Палаццо Дукале» — и бокал вина. Казалось бы, все грамотно, все правильно. Но, странность какая! Вино-то белое! Белое! Отчего же, спрашиваю я вас, вино здесь белое, если ему по всем законам требуется быть красным? Ведь даже ты, — метнул Павлинов взгляд на своего шофера, — полагаю, знаешь, что к сыру подаются красные вина. Быть иначе не может. Запомните — никогда и нигде! Портвейн, например, или бургундское, или риоха — но непременно красное. Это закон. — Павлинов безмолвно взирал на загадочную картину. — Нелепость какая. Абсурд. — Домочадцы сочувственно молчали.
— Неужели подделка? Да, дорогие мои, вот так и делаются открытия в истории искусств. Надо немедленно показать Розе Кранц. Неужели уже тогда писались фальшивки? Сенсационно! Вот они — загадки культуры! Попробуй докопаться до сути! Что хотел сказать художник? Это вам не какая-нибудь чепуха политическая, про это в газетах не напишут!
И домочадцы, слушая тираду отца Николая, согласно кивали: нет, не напишут про такое в газетах. И открывать газеты даже не стоит, если хочешь приобщиться культуре, не найдешь в газетах ничего стоящего внимания. Прогноз погоды если напечатают, и то спасибо, а подлинно интересные вещи — не найдешь.
Так или иначе, а свободолюбивые газеты и судьбоносные журналы — спустя каких-нибудь пятнадцать лет после возникшего гражданственного ажиотажа — публика читать перестала. И то сказать — сколько же можно бубнить про одно и то же? Ну что, в самом деле, можно в газетах вычитать: опять про аварии и катастрофы, про демонстрации протеста? Летают неуемные журналисты взад-вперед, пишут про взрывы и беженцев. Так ведь читали уже, надоело, хватит. Опять колонки обличителей и правдокопателей? Ох, ведь столько уже прочли, из ушей скоро полезет. И поскольку желание клиента определяет продукцию, журналисты, в свою очередь, тоже поняли зов времени — и переориентировались. Спешить по вызову в горячие точки желающих поубавилось — в самом деле, «скорая помощь» они, что ли? — а желающих изрекать правдолюбивые сентенции и вовсе не стало — скучно, читать не будут.
