— Ты дай ему в лоб, товарищ, — посоветовал грубый анархист.
— Сам дай, — сказал Лукоморов, — действуй, а я на тебя посмотрю.
— Нет единства, — сказал интеллигентный анархист, — если простую вещь сделать не можем — как победим?
— У них разве поймешь, что к чему, — сказал анархист грубый, — cегодня они — за, завтра — против. Политические проститутки.
— Если мы все вместе не можем, — начал интеллигентный анархист, но его грубый товарищ уже утратил интерес к событиям. Он плюнул на пол и тоже сел на стул.
— Говорю тебе, не лезь, сами разберутся. Не наше дело.
— Я обращаюсь к вам, — сказала Марианна Герилья, — к вам, бойцам народного фронта, — но грубый анархист даже головы не повернул. Человек бурного темперамента, он быстро возбуждался и так же быстро приходил в состояние апатии. Он сказал товарищу так
— Скорпионы в банке. Себя сожрут, и нас заодно. Лучше не суйся. Ты на эту сучку Рихтер посмотри. Ее мужа в Москве арестовали, сына отдали в приют, а она здесь по штабам скачет. Активистка. От Малиновского — к Негрину, из койки в койку.
Ида Рихтер (она стояла подле Лукоморова и руку ему на плечо положила, пробуждая к активной деятельности) повернулась к анархисту. Загорелое лицо ее побелело.
— Да все знают, — сказал анархист, — кого ни спроси. У тебя муж враг народа.
— Как — в приют? — сказала Ида Рихтер и почему-то посмотрела на Герилью. — Соломона — в приют?
— Это временная мера, — сказала Герилья, — до нашего возвращения в Россию. Мальчику там будет спокойнее.
— В приюте? — ярко-красные губы задрожали.
— Опомнись, — сказала ей Герилья, — какой приют? Парню шестнадцать лет. Погляди на него, — Герилья показала на Лугового, — они почти ровесники. Твоему сыну воевать пора, а не отсиживаться в семейной библиотеке. Не приют, разумеется, но обыкновенный интернат. Вырастет мужчиной.
— Почему мой сын должен быть в интернате?
— Прекрати! — резко сказала Герилья, — сейчас решается судьба истории, а не твоей семьи! Временная мера, в том числе арест твоего мужа. Не надо драматизировать. Надавим рычаги, ты поговоришь с генералом Малиновским — и вопрос решится.
— И ты мне ничего не сказала?
— Зачем тебе знать? Зачем волноваться перед наступлением?
— Малиновский разве поможет?
— Это уже от тебя зависит, — и воинственная Герилья улыбнулась подруге особой, интимной улыбкой.
— А кто Дупелю поможет, — спросил Маркин, — стоят ли за Дупелем силы, которые разделяют его концепцию? На чьей стороне крупный капитал?
— Все давно уже решено, — улыбнулась Роза Кранц, — завершен первый этап революции, мир ждет следующего шага.
— Я располагаю информацией, — Поставец из строгого аналитика событий превратился в светского льва, человек, сидящий внутри его костюма преобразился, раскинулся на кресле, — что зарубежные партнеры нас поймут. Мои коллекционеры, — сказал он, — люди влиятельные, они дали мне понять, что приветствуют актуальное, созвучное времени решение политических вопросов.
— Вот если нас сажать начнут, — спросил Первачев, — что твои коллекционеры сделают?
— Что угодно. Степень влияния капитала на политические структуры — не ограничена. Что сделают? Например, отключат электричество по всей стране. Прекратят подачу газа. Остановят заводы.
— А они разве работают? — спросил наивный Первачев.
— Некоторые, разумеется, работают. Кое-что, конечно, стоит, но все остальное — работает. Вот эти, работающие, и остановят. Прекратят добывать алюминий или, допустим, олово. А это не шутки.
— При том, что генералитет и первые эшелоны чиновничества коррумпированы, — сказала Роза Кранц, — можно предсказать их реакцию.
— Еще бы, — подал голос Татарников, — для них день простоя на алюминиевом карьере все равно что атака истребителей на Кремль.
— Вот бы хорошо, — сказал Струев, — посмотреть. Только почему истребителей? Других самолетов разве нет?
— А народ, — спросил Первачев, — поддержит? У нас в России политическое сознание неразвито — любят тех, кто у власти.
— Народ! — взорвался Маркин, — народ наш оскотинился, превратился в жвачное животное. Народу что нужно? Бутылку, получку, бабу. Они к любым условиям приспособятся. Мерзость какая творится! Наркомания, публичные дома, проститутки, — собравшиеся отметили, что Виктор Маркин особенно переживает за нравственность, и отнесли это за счет неурядиц в семейной жизни, — мораль общественная — прогнила. Иду я как-то по улице с Юлией, — старый диссидент горько усмехнулся, произнося имя жены, — и столкнулся с человеком, который донес на меня в семидесятые. Был такой представитель народа, — горькая улыбка сделалась улыбкой гневной, — пролетарий Валерий Пияшев. По его милости семь лет потерял. Да, встретил Валеру Пияшева, типичного представителя народа. Он теперь владелец борделя. Торгует женщинами. А вы говорите — народ!
— Стало быть, народ поймет, — сказал Струев и оскалился. Как и все, что говорил этот человек, данная реплика была не вполне понятна: то ли Струев имел в виду, что, приученный к проституции, народ примет новый порядок легко, то ли соглашался, что, что повлиять на нравственность народа пора и необходимо.
