Рихтер сидел за столом, уронив седую голову на руки. Необходимо было собрать рассеянные мысли, успокоиться и приступить к работе. Близится час. Он выйдет на трибуну и скажет депутатам всю правду, он поведет их за собой. Он напомнит им слова Завета, и устыдятся тогда люди содеянного ими. Отвратят они лики свои от золотого тельца, преисполнятся правдой и мужеством.
Струев предупредил Соломона Моисеевича, что скоро отведет его в парламент. Как-то оно там устроится — Рихтеру безразлична была формальная процедура. Они сделают, что им в таких случаях полагается делать, и он согласится их вести. Что ж, семейные дрязги всегда были помехой великим делам, страдал от них и Сократ. Уйти из дома — но куда? Уйти прочь, как Толстой в последние, гордые свои дни. Можно переночевать у Марианны Карловны — подготовить там свою речь, обрести в ее лице преданного слушателя. Собрать чемодан — и пойти прочь, нет, не бегство от любви он задумал — но бегство к любви, к той единственной, светлой, что оживляет сущее, что светит во тьме бытия.
Трагический разрыв между Любовью Небесной и Любовью Земной, между Афродитой Уранией и Афродитой Пандемос — был очевиден как никогда.
Философия Рихтера получала ежедневное подтверждение в быту; его анализ мирового порядка был справедлив до деталей — вот и в его собственной семье течение событий распалось на два потока. Бытовая жизнь, то есть смена дня и ночи, завтрака и обеда, ежедневное ворчание Татьяны Ивановны, его собственная головная боль и усталость — все это соответствовало социокультурной эволюции, неосмысленному течению событий. Рядом с этим жила История — та великая любовь, которую он питал к жене, то благо, что было обещано миру, великая цель существования, свобода, которая должна однажды оправдать бессмысленные будни. Рано или поздно — но эти пути соединятся. Ведь было же время, когда сливались они воедино, эти потоки — в те дни звенела ликующая победная песня, летел самолет, и сердце было напоено бесстрашной любовью.
На семейном совете в доме Татарниковых было решено объясниться с Соней. Очевидно, что отношения с Кротовым — ввиду отсутствия левкоевских капиталов — более невозможны, и разрыв неминуем. Очевидно, что цинизм современных отношений таков, что Кротов даже объясняться не будет — закроет дверь, и все. Соня действительно безуспешно пыталась увидеться с любимым и всякий раз возвращалась домой в слезах: Кротов не принимал. Решено было подготовить девушку, объяснить ей ситуацию, и Сергей Ильич взял на себя эту заботу. Он обдумал долгую речь, подыскал утешительные аргументы. В конце концов, так собирался сказать дочери Татарников, жизнь публичного политика — утомительная и неприятная вещь. Многое в нашей стране делается в обход привычных представлений о морали. Образ существования политиков таков, что делает их ненадежными, черствыми, лживыми. Лучше не знать этих людей, обходить их стороной. Прости, что не уберег тебя от общения с ними. Впрочем, если уж произошло такое, не расстраивайся: ты узнала еще одну сторону бытия, познакомилась с характерами, которые надолго запомнишь. Это знание должно укрепить тебя в будущем — не расстраивайся, отнесись к случившемуся, как к уроку. Вот как надо было сказать.
Сергей Ильич сел подле Сони, помолчал, почесал лысину.
— На кой черт тебе сдался этот Кротов, — произнес наконец историк, — он же гомосек?
— Кто? — Соня приняла термин за обозначение партийной должности: в сталинские времена орудовали зловещие генсеки, а демократическое правительство формирует новые посты.
— Гомосексуалист, — сказал Татарников и, помолчав, уточнил: — Педераст.
— Как?
— Как другие гомосеки, точно так же. Не знаю, как у них там, у гомосеков, устроено. Предполагать только могу, — пояснил историк. — Становится Дима Кротов на четвереньки, а Басманов его в задницу — ну, сама понимаешь.
— Как? — снова спросила девушка, и слезы потекли из ее глаз.
— Как принято, вот как, — раздраженно сказал Сергей Ильич. — Как повелось у русских либералов. Русский либерал любит Запад, а партийное начальство любит либерала. Русский либерализм — это когда ты с Западом целуешься, а жопу родному начальству подставляешь, и все довольны, — объяснив таким образом расклад сил в отечественной идеологической борьбе, профессор Татарников отправился в подземный переход за бутылкой.
