Подойдя к очагу, старуха протянула к огню озябшие руки. Ей всегда было холодно. И зимой и летом в ее жилище горел огонь. Согревшись немного, она взяла щетку и повернулась к кошке, дремавшей на подоконнике:
– Давай-ка наведем красоту, моя девочка.
Устроившись на диване, она посадила кошку на колени и принялась расчесывать ей шерсть. Кошка не двигалась, в глазах ее застыло выражение усталой покорности.
В дверь постучали. Вошел раб, мальчик лет семи.
– Пришел посланник, нине,[33] – сообщил он. – Принес вам важное письмо.
– Скажи ему, кем бы он ни был, что для меня в этом мире ничто уже более не важно. Пусть уходит.
Мальчик нерешительно переступал с ноги на ногу. Он так трепетал перед хозяйкой, что боялся поднять на нее глаза.
– Чего же ты медлишь, глупый мальчишка?
– Этот человек сказал: если твоя госпожа откажется меня видеть, передай ей, что я принес письмо от Михримах Султан.
Услышав это имя, Хесна-хатун вздрогнула, кровь прилила к ее напоминавшим пергамент старческим щекам. Но за свою долгую жизнь она привыкла держать чувства в узде, и через мгновение лицо ее вновь стало непроницаемым.
– Сколько он заплатил тебе, негодник? – спросила она. – Я вижу, ты совсем лишился стыда.
Нижняя губа мальчика изогнулась, он тихонько заскулил, готовый разрыдаться в голос. Хесна-хатун, впрочем, сменила гнев на милость.
– Ладно, что проку распекать такого недоумка, как ты? Ступай приведи этого мошенника. Я с ним сама разберусь.
Мужчины – за исключением евнухов или малолетних детей – в обитель отверженных не допускались. И уж конечно, сюда не мог войти незнакомец. Но старая нянька жила по своим правилам. Воистину, если все тебя боятся и считают зхади, у этого есть свои преимущества.
Через несколько мгновений на пороге появился Джахан, сопровождаемый мальчиком. Последний не решился войти и остался ждать за дверью.
– Стало быть, это ты, – изрекла Хесна-хатун.
Они смотрели друг на друга с неприязнью, которую ни один из них не считал нужным скрывать. Джахан видел, как сильно нянька одряхлела, но в этом не было ничего удивительного, учитывая, сколь невероятно долгую жизнь она прожила. Лицо старухи бороздили глубокие морщины, спина согнулась, пальцы скрючились, как птичьи когти. Из-под покрывала выбивались седые волосы, на концах рыжие от хны. Вероятно, глядя на Джахана, Хесна-хатун тоже мысленно перечисляла приметы, оставленные на его лице временем. Впрочем, взгляд ее был таким же холодным и безучастным, как всегда.
– Как ты посмел использовать имя моей голубки? – проскрежетала старуха. – За это тебя следует хорошенько высечь.
– У меня не было выбора, – ответил Джахан. – Иначе вы не согласились бы впустить меня, дада.
Старуха отпрянула, услышав слово, которым называла ее Михримах, и одна только Михримах. От ярости она лишилась дара речи, рот ее беззвучно открывался и закрывался.
Джахан, довольный произведенным эффектом, внимательно наблюдал за старухой. Он стоял прямо, вскинув голову. Ни кланяться, ни целовать ее руку он не счел нужным. Подобная неучтивость не прошла незамеченной.
– Зачем пожаловал? – спросила Хесна-хатун. – Еще раз доказать, что ты дурно воспитан?
Джахан сделал шаг вперед и только тут заметил белоснежную кошку, свернувшуюся клубочком на коленях старухи. Он бережно извлек из сумки шпильку, которую Хесна-хатун потеряла целую вечность назад, и положил на стол:
– Я хотел вернуть вот это.
– Очень любезно с твоей стороны, – насмешливо заявила она. – Без этой шпильки я бы совсем пропала. Это все, что привело тебя сюда?
– Нет. Я хотел сообщить вам, что уезжаю. Навсегда.
– Доброго пути, – ухмыльнулась старуха.
– Прежде чем уехать, я хочу завершить все свои дела в этом городе, – произнес Джахан. – Поэтому и пришел.
– Разве у нас могут быть общие дела? Вот уж не думаю.
Задетый ее язвительным тоном, он опустил веки. Теперь вместо лица старухи перед глазами у него была темнота.
– Вы были не просто нянькой, которая заботилась о Михримах с младенчества, – сказал Джахан, обращаясь к этой темноте. – Вы были для нее родной душой, которой она доверяла безраздельно. От вас у нее не было тайн.
– Да, я вырастила ее. Султанша Хюррем, да помилует Аллах ее черную душу, не желала заниматься собственными детьми. У нее и на сыновей-то времени не было, а о дочери уж и говорить нечего. Мать вспомнила о Михримах, лишь когда пришла пора выдавать ту замуж. Вот тогда-то она и решила использовать бедную девочку в своих играх. – Хесна-хатун смолкла, тяжело переводя дыхание. – А тебе известно, что я была к тому же ее кормилицей? Михримах вскормлена моим молоком, – с гордостью сообщила старуха.
Джахан хранил молчание, ощущая, как острая игла сожаления, слишком хорошо ему знакомая, пронзает грудь.
