Абдулла сдавленно захихикал. Руки его уже ласкали ягодицы жертвы.
– Может, ты завидуешь этому красавчику? – издевательски протянул он. – Тогда следующая очередь твоя!
В наступившей тишине Джахан лихорадочно прикидывал, как поступить. Балабан, Кайнак, злополучный юнец, арестанты из других камер – все ждали его ответа. Джахан чувствовал, что щеки его заливает жаркий румянец. Он знал: пустыми угрозами и бессильными ругательствами Абдуллу не проймешь. И тогда он сказал:
– У меня есть слон. Он уже затоптал пропасть народу. Клянусь, если мы оба выйдем отсюда, он затопчет и тебя тоже.
– Что это за тварь такая – слон? – В голосе Абдуллы послышалось удивление.
– Это самый огромный зверь на земле. Ростом больше дома.
– Э, парень, да ты, я вижу, наглотался гашиша, – ухмыльнулся Абдулла. – Где это ты видел зверей больше дома?
– Представь себе, видел. И ты скоро увидишь. Можешь не сомневаться, мой слон растопчет тебя в лепешку.
– Только болван может рассчитывать, что я поверю в такие выдумки!
– Это не выдумки, – вмешался Балабан. – У меня у самого есть слониха. Они с его слоном стали мужем и женой. Ох и умные, я вам скажу, звери. Намного умнее некоторых людей. Раздавить человека слону так же просто, как тебе раздавить жабу.
Слова предводителя цыган заставили Абдуллу отнестись к угрозе более серьезно.
– А что они едят, эти слоны? – нахмурившись, спросил он.
– Человеческое мясо, – не замедлил с ответом Джахан.
– Врешь! – заявил Абдулла, но на этот раз уже без особой уверенности.
В это мгновение новичок вырвался из его хватки и отбежал в дальний угол камеры. Весь следующий день он молчал, затравленно озираясь по сторонам. К счастью, вскоре его должны были выпустить. Джахан был рад за него, но, когда юноша покидал темницу, даже не поднял головы с тюфяка, чтобы попрощаться с ним. Неодолимая усталость сковала его по рукам и ногам. К тому же его бил озноб и мучила жажда. Время словно остановилось для него. В бреду Джахан целовал Михримах, беседовал с Синаном, смеялся с Юсуфом, Николой и Давудом. Потом его со всех сторон окружили гхулы и ифриты – огромные крылатые джинны. Один из них, до крайности докучливый, настойчиво подносил к губам больного чашку с каким-то отваром.
– Ступай прочь! – простонал Джахан. – Не надо мне ничего от ифрита!
– Где ты здесь видишь джиннов, недоумок несчастный?
Джахан с трудом поднял веки:
– Балабан, это ты?
– А кто же еще. Давай-ка, парень, выпей это. У тебя жар.
Держа чашку у губ Джахана, цыган свободной рукой помог ему сесть, привалившись к стене.
– Что ты здесь делаешь?
– Принес тебе напиться.
– А как ты сюда попал?
– У меня есть ключи от всех камер в этом коридоре.
– Но кто тебе их дал?
– Ш-ш, об этом мы поговорим позднее. Скажи лучше, у тебя есть жена?
– Нет.
– А возлюбленная? Красотка с большой грудью и мягкой теплой задницей? Представь, что это она приготовила тебе шербет. Сделай глоточек, не обижай ее понапрасну.
Однако Джахан при всем желании не мог вообразить, чтобы Михримах приготовила ему – или кому-нибудь другому – шербет. Он закрыл глаза и покачал головой:
– Я не хочу…
– Доверься мне и выпей этот отвар.
– Довериться тебе? После того как ты и пальцем не пошевелил, чтобы помочь тому несчастному мальчишке…
– Мальчишка был не из наших, – вздохнул Балабан. – Если я буду брать под свою защиту всех без разбору, это не придется по нраву людям моего племени. Того и гляди они выйдут у меня из повиновения. А справиться с этим народом и так непросто. Знаешь, как говорят: «У цыган всегда три мнения на двоих».
– Значит, ты защищаешь только своих?
– Да, лишь свое племя. Это моя семья.
– Да пошла она к шайтану, твоя семья!
– Не распускай язык, приятель! С чего ты взял, что я буду защищать всякого пройдоху, попавшего в эту дыру?
– Почему же тогда ты помог мне? Я ведь тоже не из вашего племени. Знаешь, я ошибся, когда сказал, что ты такой же, как Абдулла. Ты еще хуже.
– Вот что, юнец, тебе стоит быть со мной повежливее. Иначе мне придется вырвать твой глупый язык.
– Вырывай, если хочешь, – буркнул Джахан. – Мне он больше не нужен.
– Только люди нашего племени могут разговаривать со мной так, – бросил цыган. – И ты тоже сможешь, если войдешь в нашу семью.
Джахан внезапно зашелся в приступе кашля. Плечи его сотрясались, грудь ходила ходуном. Отдышавшись, он спросил:
– О чем ты?
– Давай с тобой договоримся. Прежде всего, выпей отвар. Тебе надо поправиться. А когда мы выйдем отсюда, то устроим праздник. Примем тебя в цыгане. Тогда можешь говорить со мной как захочешь, твоему языку ничего не будет угрожать.
Джахан невольно рассмеялся.
Балабан сверкнул глазами:
– По-твоему, это смешно?
– Ничуть, – покачал головой Джахан. – Я польщен твоим предложением. Вот только… Не думаю, что мне вообще доведется выйти отсюда живым.
Абдулла, который прислушивался к их разговору из своей камеры, подал голос:
– Ты сгниешь здесь заживо, шельмец, это верно!
– Заткни свою вонючую пасть! – рявкнул Балабан. Обернулся к Джахану и сказал, понизив голос: – Давай пей. Это зелье и мертвого подымет. Сварено по рецепту моей даки дей.[23]
