— Да, но здесь совсем по-другому, здесь
— Ты тоже.
— Нет-нет… прости, пожалуйста.
— Ну так мы идем или остаемся?
Хэтти пришла в ужас от переполненной женской раздевалки, где множество женщин всяких размеров и форм, едва одетые (а иные — совсем голые), принимали душ, стояли, болтали друг с другом. Тут было так людно, оживленно, шумно, и нельзя было оставить за собой кабинку — нужно было отнести одежду в шкафчик, запереть его, потом стараться не потерять ключ и тому подобное. Хэтти представляла себе все это гораздо более укромным, частным, пристойным и себя в черном костюме — как она незаметно подходит к краю бассейна и бесшумно соскальзывает в воду. Перл сказала:
— Тебя никто не тронет, никто не заметит, почему ты думаешь, что кому-то интересна!
— Я так не думаю, я просто хочу покоя, — ответила Хэтти.
В раздевалке покоя не было, там негде было даже постоять так, чтобы тебя не пихали мокрые мясистые женщины. Хэтти не стала объяснять Перл, что
— Пошли обратно. Разведем огонь на кухне, как ты сказала. Перлочка, не сердись на меня.
Том, уже одетый, подошел к Эмме и Гектору Гейнсу, которые выяснили, что они оба историки, и уже давно беседовали. Эмма был укутан в длинное пальто с меховым воротником и шарф Тринити-колледжа — то и другое досталось ему от отца. Запах пальто угрожающе смешивался с запахом материнской пудры от только что полученного письма, которое Эмма сунул в карман, выходя из дому. Сейчас на улице было слишком холодно и запахи не ощущались. Гектор уже не изображал персонажа
— Эй, привет, вы друг друга нашли, очень хорошо.
— Он мне рассказал много нового о связях между Пёрселлом и Геем[100],— сказал Гектор Тому.
— Как твой маскарад, Гектор?
— Ужасно. У нас проблемы с хором животных. И еще нам нужен контртенор.
Нога Эммы, пинающая Тома, столкнулась с ногой Тома, пинающей Эмму.
— О, — воскликнул Том, — да ведь их больше не осталось! И вообще, кому может нравиться этот ужасный звук? Помните, что Шейлок говорил про волынку?[101]
— Я сам не очень люблю этот жуткий фальцет, — сказал Гектор, — но музыка его требует. Джонатан Трис говорит, мы можем обойтись тенором.
— Вы замерзли, — сказал Эмма. — Оденьтесь или идите обратно в одну из этих дырок.
— Ну ладно… Том, ты не видел Антею? Нет? Ну ладно, я еще побуду. До свидания. Ирландский вопрос решим как-нибудь в другой раз.
Посиневший от холода, он затрусил прочь.
— Черта с два!
— Вон моя мать идет, — сказал Том.
Подошла жизнерадостная Алекс, тоже одетая.
— Алекс, это мой друг, Эммануэль Скарлет-Тейлор. Эмма, это моя мать.
— Очень приятно познакомиться, — сказала Алекс. — Я слышала про вас замечательные вещи. Надеюсь, вы придете ко мне в гости, пусть Том вас приведет. О, привет, Габриель. Это Габриель, моя невестка. Что случилось?
Красное обветренное лицо Габриель было обрамлено плотно замотанным хлопковым шарфом. Она, расстроенная, под каким-то предлогом сбежала искать своего индуса. Она подумала, что, может быть, рано отчаялась. Может быть, он не ушел из Института. Пошел плавать. Ей пришел в голову библейский стих (любимый стих Ящерки Билля): «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне»[102]. Бородатый индус даже был немножко похож на Христа. Ее испытали и нашли очень легкой[103].
— Да, мы знакомы с мистером Тейлором, здравствуйте. Я ищу индуса с бородой, вы такого не видели?
Они не видели.
— Ладно, я побегу… извините… ну, до свидания…
Габриель помчалась дальше, поскальзываясь высокими каблуками на тонком бледно-сером слое снега, к которому до сих пор прибавлялись нерешительно дрейфующие снежинки, похожие на бумажные. Габриель принялась заглядывать в пароварки.
— Моя невестка — очень своеобразный человек, — сказала Алекс. — Мы ее очень любим. Ну что ж,
И, одетая в черные сапоги и шубу, пошла прочь.
