— Ты иногда смотришь на меня глазами моего господина, — тихо ответил он, а потом снова резко продолжил: — Ну так что ты собираешься делать? Прятаться в конюшне до конца жизни? Нет. Ты должен вернуться. Ты должен вернуться и держать голову прямо, и есть вместе со всеми, и спать в собственной комнате, и жить собственной жизнью. Да, пойди и закончи эти проклятые уроки Скилла.
Его первые приказы казались трудными, но последний, я знал, выполнить было невозможно.
— Не могу, — сказал я, не веря, что он может быть таким глупым, — Гален не разрешит мне вернуться в группу. Даже если бы и разрешил, я никогда не смог бы догнать все, что я пропустил. Я уже провалился, Баррич, я провалился, и все кончено. Мне надо найти для себя что-то другое. Я бы хотел научиться работать с ястребами, если можно. — Последние свои слова я услышал с некоторым удивлением, потому что, по правде говоря, прежде мне это никогда не приходило в голову. Ответ Баррича звучал по меньшей мере так же странно:
— Ты не можешь, потому что ястребы не любят тебя. Ты слишком теплый и слишком мало занят с самим собой. Теперь слушай меня. Ты не провалился, ты, болван. Гален пытался выставить тебя. Если ты не вернешься, то позволишь ему победить. Ты должен вернуться, и ты должен научиться этому. Но, — и тут он повернулся ко мне, и ярость в его глазах тоже относилась ко мне, — ты не должен стоять как мул, пока он бьет тебя. Ты по праву рождения можешь претендовать на его время и его знания. Заставь его отдать тебе то, что тебе принадлежит. Не убегай. Никто никогда ничего не выиграл бегством. — Он помолчал, хотел сказать что-то еще и снова замолчал, уже окончательно.
— Я пропустил слишком много уроков. Я никогда…
— Ты ничего не пропустил, — упрямо возразил Баррич. Он отвернулся, и я не смог понять его тон, когда он добавил: — Без тебя уроков не было. Ты должен быть способен вернуться к тому месту, на котором вы кончили.
— Я не хочу возвращаться.
— Не трать мое время на споры, — сказал он твердо, — не смей таким образом испытывать мое терпение. Я сказал тебе, что ты должен делать. Делай это. Внезапно мне снова стало шесть лет, и снова человек на кухне одним взглядом заставил отступить толпу. Я испуганно вздрогнул. Внезапно мне показалось, что легче противостоять Галену, чем ослушаться Баррича. Даже когда он добавил:
— И щенка ты оставишь со мной до конца занятий. Сидеть целый день взаперти у тебя в комнате — это не жизнь для собаки. У него шерсть испортится, и мускулы перестанут расти. А ты изволь приходить сюда каждый вечер ухаживать за ним и за Суути, иначе ответишь мне. И мне плевать, что скажет на это Гален.
И я был отпущен. Я передал Кузнечику, что он остается с Барричем, и он принял это с хладнокровием, которое удивило и задело меня. Удрученный, я забрал свой горшочек с мазью и поплелся обратно в замок. Я взял еды из кухни, потому что не осмелился встретиться с кем-нибудь за столом, и прошел в свою комнату. Было холодно и темно, в очаге не было огня, в подсвечниках не стояли канделябры, и сгнивший тростник мерзко пах под ногами. Я принес свечи и дрова, разжег огонь и, пока он забирал часть холода у пола и каменных стен, занялся уборкой тростника. Потом, по совету Лейси, как следует вымыл пол горячей водой с уксусом. Каким-то образом я умудрился взять уксус, ароматизированный эстрагоном, и скоро в комнате приятно пахло этой травой. В изнеможении я бросился на кровать и заснул под мысли о том, почему мне так и не удалось узнать, как открывается потайная дверь в комнаты Чейда. Но я не сомневался, что он просто выгнал бы меня, — Чейд был человек слова и не стал бы вмешиваться до тех пор, пока Гален не покончит со мной. Или пока не выяснил бы, что я покончил с Галеном.
Свечи шута разбудили меня. Я был совершенно дезориентирован во времени и в пространстве, пока он не сказал:
— Тебе как раз хватит времени, чтобы помыться, поесть и все равно первым прийти на башню.
Он принес теплую воду в кувшине и теплые булочки из кухонной плиты.
— Я не иду.
Это был первый раз, когда шут показался мне удивленным.
— Почему нет?
— Это бессмысленно. У меня ничего не выйдет. У меня просто нет способностей, и я устал биться головой о стену.
Глаза шута расширились еще больше:
— Мне казалось, что у тебя все шло хорошо до… Теперь пришел мой черед удивляться.
— Хорошо? А почему, ты думаешь, он издевался надо мной и бил в качестве награды за успехи? Нет. Я не способен был даже понять, в чем там дело. Все остальные уже обошли меня. Почему я должен возвращаться? Чтобы Гален мог еще более убедительно доказать, как прав он был?
— Что-то, — осторожно сказал шут, — что-то тут не так. — Он немного подумал. — Прежде я просил тебя прекратить уроки. Ты отказался. Ты помнишь это?
Я попытался вспомнить.
— Иногда я бываю упрямым, — согласился я.
— А если сейчас я попрошу тебя продолжать? Пойти наверх, на башню, и попытаться еще раз?
— Почему ты изменил свое мнение?
