Ну или «Хора на выбывание»*, как остроумно назвал это генерал Андрусяк.
В Окситании открывались — как в России стендап клубы — дома русско-окситанской дружбы, рос товарооборот между Москвой и Тулузой, а в Монпелье даже поговаривали о необходимости провозгласить независимость не просто края, а уже города... Россия вкладывала огромные средства в поддержание певучего и прекрасного окситанского языка, в Тулузе стало можно щеголять своей «окситанскостью», а в Санкт-Петербурге в моду вошли национальные окситанские рубахи «окситанки», наконец, среди прогрессивной русской молодежи весьма популярной стала песенка «Тулуза, Тулуза, Тулуза моя». Как раз заиграло радио и зазвучала песня, когда Иван Иванович тепло прощался с генералом Андрусяком, который ничего не знал о том, что Иван Иванович обсуждает с Нарышкиным-Преображенским, ничего не знавший, конечно, о предметах обсуждений Ивана Ивановича с генералом Андрусяком. Любовь и милость милостью и любовью, знал Иван Иванович, а меры предосторожности никогда не помешают. Поглядел, как закрывается дверь за генералом. Подошел к радио, и сделал звук погромче. Радио потрескивало, певец исполнял песенку гнусным голосом... Иван Иванович постарался вспомнить фамилию исполнителя. Мака... Жидо... Чесно... Тухисревич! Так и есть. Знаменитый Тухисревич, кучерявый и глупый дегенерат из семьи Тухисревичей, который занимались искусством «наРоссии» вот уже три сотни лет, передавая друг другу, как эстафету, ненависть к русским и код от сейфа на Ярославском вокзале, где хранились семейные сбережения. После прихода к власти Иван Иванович, постаравшись сократить число эксцессов до минимума — мы русские, постоянно напоминал народу он — не предал Тухисревичей казни и даже не изгнал. Как ни странно, смена слагаемых — в данном случае людей у власти — ничего не изменила в сумме доходов Тухисревича. Автор песен про «Скорца-эмигранта» и «Народ рабов» быстро переделал их в шансоны про «Скворца-возвращенца» и «Народ свободы». Ну, а песня про Тулузу, написанная поэтом Львом Поценштейном, еще одним быстро перековавшимся, как он это сам называл
