Учеръьёсы Сугона полностью

«... Настоящий писатель и муж - а кто имеет право называться мужем, если не писатель, человек, способный толково и обстоятельно рассказать нам повесть о своих приключениях, как Ксенофонт или я, Учеръёсы Сугона? - общается с миром посредством записок, словно избалованный римский император. Он достаточно познал этот мир во всей его низости и красоте, чтобы не испытывать никакого желания прикасаться к нему, миру, своими руками. Подобно Тиберию на Капри, писатель проводит время в утехах, которые организует сам себе, лишь изредка присылая в мир гонца со смертоносной — или благой — вестью...»

Этот отрывок из произведения Ивана Ивановича дети в школах Российской Евроимперии заучивали наизусть. А редактор журнала «Евреи и алкоголизм» Елесин, назначенный на пост по полному служебному соответствию - будучи и евреем и алкоголиком - называл их бессмертными, как фиванский отряд.

Без сомнений, хитрый алкоголик пытался фрондировать, намекая на гомосексуальность начальства и это, с учетом того, что он получал от этого самого начальства зарплату, не могло не раздражать... Впрочем, Иван Иванович знал, что вечно пьяным и хнычущим из-за Холокауста pidarkom уже занимался KGB.

Конечно, эти строки часто цитировали по телевидению. А редакторка канала АРА-ТВ, бывшая начальница Ивана, сметливая армяничка— так называлась новая раса московских армян — Грета Симонджан даже выбила цитату себе в декольте. Таком, впрочем, наетом, что это не портило общего вида того, что обозреватели модного журнала «Масковский Пипль» называли «Армянским нагорьем на московских холмах».

Вообще, по мнению литературных критиков бывшей РФ, эти несколько фраз, полных житейской и философической мудрости, подчеркивали глубину и смелость мысли Ивана Ивановича, как... как... как... Многие не находили слов для восхищения, душившего их, как в старорежимном романе некоего Булгакенко трудящийся Шариков душил вредное и ненужное млекопитающее, котов. Иван Иванович расстегнул пуговицу на воротничке, снял с шеи душивший орден «Галстука-Бабочки», и вновь углубился в воспоминания...

… Первым делом в шашечном матче Борода сделал ход конём. В смысле, резко развернул доску, лишив Ивана права играть «черными», хотя чуть раньше кандапожец получил темную сторону по жребию.

- Люблю, знаешь, играть от защиты, - сказал Борода.

- А если честно, терпеть не могу тёмное пиво, - сказал он.

- Хотя знаешь, тёмненькое пиво, оно полезнее, - сказал Борода, приглашая Ивана сделать первый ход.

- Беленькое пьешь, беленькое выходит, - сказал он. -

Тёмненькое пьешь, беленькое выходит, значит, от темненького в организме что-то да остается, - сказал Борода и Иван в который раз подивился острому уму и наблюдательности этого человека, который при других обстоятельств мог бы стать его другом и ментором, понимал Иван Иванович в кресле в Кремле много лет спустя.

● Ну-с, - сказал Борода.

Иван тоскливо оглянулся. Помощники Бороды сели за спиной специалиста по кандапожскому языку полукругом, образуя полумесяц, обращенный к Ивану выпуклой стороной. Иван находился прямо по центру этого, как его шутливо и непонятно назвал Борода, кгуассана.

- Это для того, - объяснил Борода.

- Чтобы, если ты вдруг прорвешь центр, - сказал он.

- Бойцы по флангам смогли окружить тебя и разгромить, как и проделал под Каннами Ганнибал с римлянами, - сказал Борода что-то уж совсем непонятное.

С точки зрения Ивана, Борода предпринял ненужные предосторожности: двери бара были заперты, он, Иван, сидел один против тринадцати, да и бойцовскими качествами интеллигент из Карельской Республики похвастаться никак не мог. Оставалось сделать ход. Иван, глубоко вдохнув, двинул наугад шашку. Зрители и Борода погрузились в почтительное молчание.

● Хм... Вот оно как... -забормотал Борода.

● Значит, правда на городскую зашел, - сказал он.

● Жэфэ четыре на фе... - пробормотал он.

● А вот тебе с цд на побить, - сказал он.