Да и что тут скажешь. Я смотрела на детей. И не детей. Нет, конечно, какие они дети. Большинству уже исполнилось восемнадцать. Может, все-таки неверно, что они учатся сейчас одиннадцать лет? Столько лишнего всего проходят! Начиная с шестого-седьмого класса… В таких подробностях — ненужных, формальных — биологию, так глубоко алгебру, геометрию, так плохо при этом — родную словесность, историю… Как будто лепили ком из тяжелого влажного снега. Катали в разные стороны, кто больше накатал — с той стороны, на ту сторону и перекос. При этом налипла жухлая трава, земля, мусор… Кривой, страшный, несдвигаемый ком. Наше образование. Я, наверно, в сердцах преувеличиваю. А может, и нет.
Мои тяжелые мысли вовремя остановил звонок. Я поймала на себе разочарованный взгляд Коли, укоряющий — Сашин, грустный — Оли Улис и еще нескольких девочек. Миша вышел из класса, напевая и насвистывая.
— Миш, — окликнула я его, — знаешь, еще про кого вспомни, когда будешь писать жалобу? Про Муссолини. В том ряду не хватало Муссолини.
— Ага! — легко махнул мне рукой Миша. — Справлюсь как-нибудь! Всего хорошего!
— И тебе не болеть, — сказала я уже вслед мальчику и почувствовала, что больше всего мне сейчас хотелось бы сесть за стол, разреветься, рассказать Андрюшке, как все плохо и несправедливо. Но это было бы неверно. Во-первых, у меня еще оставалось несколько уроков, во-вторых, никому меня не жалко. И не должно быть жалко. Прежде всего мне самой.
— Ну как? — подмигнула мне вторая моя пионерская подружка, Лариска Филина, когда я выходила из класса вслед за одиннадцатиклассниками. — Воюешь?
— Воюю, — вздохнула я. — По-другому пока не получается.
— Получится! — бодро сказала Лариска и шагнула ко мне близко-близко, так что я перестала попадать глазами ей в глаза.
Я чуть отступила на шаг. Лариска снова встала поближе ко мне.
— Просто увидь в них детей.
— Даже если они ведут себя как взрослые сволочи?
— Ты о них? — она кивнула на старшеклассников, стайкой вьющихся по коридору.
— Ну хотя бы о них.
— Они тоже дети.
— Мне уже, кажется, Роза говорила то же самое. Нет, я не вижу в них детей.
— Увидь. Не обижайся. Не говори на равных. Другого рецепта нет. А! Нет, есть еще один. — Лариска сама засмеялась и потом серьезно сказала: — Полюби их.
— Хорошо, Ларис, если они меня с ума не сведут, полюблю.
— А сведут, — Лариска снова весело засмеялась, — так тем более! Будешь ходить по школе, пританцовывая. — Она тут же показала, как именно я буду пританцовывать, и громко пропела: — Я-а-а… вас люблю-ю-ю… детки-и-и… мои-и-и… лай-ла-лай… ла-лай…
— Ну да, вроде того, — сказала я, оглядываясь на учеников, которые мельком смотрели на нас с Лариской, проходя мимо.
— Я-а-а… вас люблю-ю-ю-ю… — Продолжая напевать и пританцовывать, Лариска пошла дальше по коридору. — Ла-лай… ла-лай…
Лариска, кстати, одевается просто, совсем просто. Как я. Только у меня верх обычно бело-розово-бежевый, а у Лариски черно-серый. Купить, что ли, пару императорских платьев, как у Розы? И чувствовать себя в них дурой — точно не королевой. Кто, кстати, сказал, что это плохо? Может, попробовать? Ходить и знать — да, я дура. Я дура. Я не лучше и не умнее, я хуже и глупее. Учиться у старших товарищей, мудрых, опытных, дохлую собаку съевших на таких Громовских, Овечкиных, Шимяко, Селиверстовых, Тамариных, Будковских, а также на Лилях, Нелях, Полинах, Настях, Сашах, Лизах, накрашенных, перекрашенных, от которых пахнет дешевыми духами, табаком, пороком, рано закончившимся детством…
— Анна Леонидовна, что ж не заходите?
Я попыталась вспомнить, как зовут самого некрасивого учителя, которого я когда-либо видела. Да и вообще — самого некрасивого мужчину. Что-то простое, русское или не русское… Помню, что звал на чай, что увидел во мне учителя «словесности», а вот как звать…
— Анатолий Макарович, — понял он мое замешательство. — Географ. Некрасивый и добрый. Он объехал целый свет… А любви все нет и нет!
— Да… — улыбнулась я, слегка растерявшись. А что тут скажешь?
— Заходите на чаек или на кофе. Вот вы сейчас куда?
— Я? В столовую…
— Давайте я вас провожу. Как успехи? Нравится у нас в школе?
— Да, — ответила я.
Я не буду жаловаться и рассказывать о своих проблемах.
— А дети как вас — приняли?
— Да, — через силу сказала я, чувствуя, что так — гораздо легче. Скажи о проблеме, она начнет увеличиваться, расти, приобретать плоть.
— Или нет?
Что он так настойчиво спрашивает? Поползли по школе слухи? Наверняка.
— Говорят, они вас держат на испытательном сроке?
— Кто как, — сдержанно проговорила я.
