— Ой… А что они, порвались?
— Нет, зашились! Ох, Никитос… Давай топай в автобус. Настя, догоняй!
— Мам, — торопливо вступила Настька, едва успевая за мной и Никитосом, которого я теперь тащила за руку, — он не хотел, понимаешь! Он штаны рвать не хотел! Просто штаны такие, зацепишься, они уже порвались, понимаешь, мам, а? — Она сумела забежать чуть вперед и заглянуть мне в глаза.
— А то! — ответила я. — Не переживай! Штаны зашьем, ноги не пропорол и ладно!
— Я завтра еще выше залезу! — пообещал Никитос.
— Непременно! — сказала я, хотела дать ему подзатыльник, занесла уже руку, но вспомнила его слова о том, что битые дети становятся преступниками. А небитые — кем? Героями и покорителями космоса? Ладно. Андрюшку не били. А он — какой честный человек! Наверняка его тоже было за что шлепнуть. Но родители нас вообще пальцем не трогали, никогда.
В автобусе я отсадила собственных детей подальше, думая о том, что если бы не Игоряшины выкрутасы, если бы знать заранее, я бы оставила их на целый день с Наталией Викторовной. Сейчас мне мои малыши очень мешают. Я-то думала, что они будут с Игоряшей, в его машине, просто приедут туда же, куда и я с автобусом, походят, посмотрят музей, усадьбу… Ладно, уже как есть.
— Тебя как зовут? — услышала я голос Светы, которая недавно смеялась над Яном.
Она подсела к моим детям и завела с ними разговор. Катя тут же перебралась к ним. Вот и ладно. Большие девочки поиграют в живые куклы, а я отдышусь и займусь их одноклассниками.
— Селиверстов! — позвала я.
Кирилл быстро обернулся. Злые, какие злые глаза. Я не должна видеть, какие они злые. Я должна видеть, какие они еще глупые. Точно? Не надо обращать внимание на то, что мальчик злой? А может, это наносное?
— Подойди сюда, сядь ко мне.
Я решительно убрала из речи лишние «пожалуйста», «спасибо» в разговоре с детьми. Они делают речь мягкой, уступчивой, необязательной, по крайней мере мою.
Кирилл, стараясь выглядеть максимально независимым, прошел по салону. Пошатнулся, еле удержался на ногах, покраснел, посмотрел на меня с ненавистью.
— Я же не виновата, что ты чуть не упал! — негромко сказала я ему, постучав по пустому сиденью рядом с собой. — Присаживайся, не размышляя.
— Промывка мозгов? — тоже негромко спросил Кирилл.
Я мельком посмотрела, как одет мальчик. Да как обычно. Вполне стильные недорогие вещи, давно не стиранные, оторванный хлястик, вырванная с мясом кнопка на куртке. Из кармана горчат теплые вязаные перчатки, а руки красные, обветренные, шарф намотан кое-как. Не провожали, значит, на экскурсию родители. Спали.
— Садись, садись.
Я не стала сразу заводить разговор. Кирилл напряженно сидел рядом со мной, ожидая вопросов. Потом начал удивленно на меня поглядывать. Покашлял, покрутился.
— Ан-Леонидна, а вы хотели что-то спросить? — наконец не выдержал он.
Я посмотрела на пацаненка. Надо начинать с нуля. Надо забыть ту безобразную сцену. И как жестоко и глупо он высказывался в адрес Кати, и как я не очень грамотно и достойно давала ему отпор. А я не могу. Я вижу перед собой маленькую сволочь. А это неверно. Неизвестно, что из него получится. Пока он и хороший, и плохой, он еще растет, он формируется. Он еще не сволочь. Так, сволочёнок.
— Ты с кем живешь? — постаралась спросить я как можно нейтральнее. — Тоня, отвернись, пожалуйста, совершенно неинтересные для тебя разговоры. Обсуждаем раннее творчество Чехова.
— А-а-а… — разочарованно протянула Тоня, которая вся уже просто вылезла с переднего сиденья к нам, лишь бы разобрать, о чем именно я говорю с Селиверстовым.
Кирилл смотрел на меня с привычной ненавистью. Может, я неверно читаю его взгляд? Может быть, это взгляд затравленного, привыкшего защищаться ребенка?
— Я на такие личные темы с вами говорить не буду, — процедил он сквозь зубы.
— В смысле? — удивилась я.
— Я же не спрашиваю, замужем вы или вас муж бросил.
Как реагировать? Смеяться? Не обращать внимания? Относиться как к глупому, неразумному зверьку, научившемуся кое-как лопотать и штаны застегивать? Наорать на него? Уничтожить? Высмеять? Нет, я не знаю.
— Спроси, — спокойно ответила я.
— Мне неинтересно, — процедил он. — И не надо ко мне лезть.
Грубо. Обидеться? Вряд ли это будет правильно сейчас. Ведь он как раз на это рассчитывает, скорей всего подсознательно.
— Кирилл… Отчего тебе так плохо? Ты недоволен собой? Или у тебя что-то не так в семье? Я об этом спрашиваю. Ты с мамой и папой живешь? Ведь всё равно мне нужно это выяснить. Скоро родительское собрание. Я просто по своей должности должна знать обстоятельства жизни каждого из вас.
— Я — лучше всех живу! — упрямо ответил мне Кирилл.
— Это понятно.
Настаивать? А какая мне, в самом деле, разница, с кем живет этот маленький хам? Я хочу ему помочь? Чем? Заменю отца, если он живет только с мамой? Выполню часть материнских функций, которые явно не выполняет мама, — пришью все оторванные хлястики, заставлю мальчика помыть и намазать кремом ботинки, на которых засохла соляная корка, а главное — выслушаю, поговорю, разобью корку на его душе, не дающую ему жить спокойно, мешающую, саднящую? Вряд ли.
