Мне хочется дружить. А ей, очевидно, нет. Или же ей кажется, что никто искренне дружить с ней не будет. Слишком многое от нее в школе зависит. Я постаралась поймать и удержать в себе на некоторое время эту обиду, ощутить это чувство — «я хочу дружить, а она меня отодвигает». Вот что-то вроде этого испытывает Игоряша. Только в десятки раз сильнее. Ему же и правда больно. Он что-то видит во мне такое, чего во мне нет. Или, наоборот, любит такую меня, как я есть. Скорее так. Вот мне нравится мощная, властная, уверенная в себе, хлесткая на язык, быстрая на решения Роза Нецербер, которая еще и умеет плакать, оказывается. И бежать с горящими глазами к Нему. Которая тоже хочет, чтобы к ней хорошо относились, только дружить со мной не хочет. А Игоряше нравлюсь я — остроумная, в обтягивающих брючках, похожая на себя молодую. Я мало изменилась. Просто как будто устала. На всех фотографиях я одинаковая, только год от года все более и более усталая улыбка. А так — все то же самое. Та же длина волос, тот же размер одежды, та же прическа, улыбка… Он привык это любить и любит. Любит, любит, безнадежно, мучаясь, не находя радости. Очень жалко его. Искренне. Особенно, когда его не видишь — ужасно жалко. А как увижу трясущуюся бороду, слабые ручки, глаза, с надеждой и укором смотрящие на меня, сразу вся жалость проходит.
— Ну что, Анюта, — осторожно позвонила мне Наталья Викторовна через день после Игоряшиного демарша с бородой в луже, — Игоряша говорит, у вас вроде все налаживается?
— Гм, — ответила я. — Всё… да… И дети здоровы…
— А то я так расстроилась. Думала, ты мне детей давать не будешь… А я без них просто никак, тоскую очень.
— Да что вы, Наталья Викторовна! — не очень искренне сказала я.
Какие интересные разговоры. Главное — кто о ком тоскует, всё уже распределили.
— Но Игоряша говорит, ты так его ревнуешь к этой молодой учительнице…
Я сдержала смех.
— Так говорит? Наверное, ему виднее.
— А ты… Ты не ревнуешь?
— Ревную, — успокоила я свекровь. — И Настя очень ревнует. И даже Никитос.
— А зачем же ты, Анютонька, объявила детям сразу? Это совсем не детское дело!
— Да… — Я растерялась. Игоряша, видимо, как-то не так все рассказывает маме. — Так вышло. Все хорошо, вы не переживайте. Настя очень любит Игоря, похожа на него, вы же знаете.
— Да, дети похожи на Игоряшу, — сдержанно сказала Наталья Викторовна.
А что я хотела? Чтобы мама была не за сына? А за невестку, которая не пускает его к себе жить?
— Я не держу Игоряшу. Возможно, ему стоит начать новую жизнь и родить еще детей. Просто для моих детей это не лучший выход.
— Дети тут ни при чем. Будут дружить, — не очень уверенно ответила мне Наталья Викторовна.
Она хорошая, и мне ее жалко. Она ведь очень любила Игоряшу и не думала, что он вырастет совсем слабым и не похожим на мужчину. И потом, может быть, просто у него такие гены. Был какой-нибудь слабый дедушка, а у дедушки — слабый прадедушка. Воробьевы же они, не Орловы, не Коршуновы и не Соколовы. Просто так фамилии не даются. Были все слабые трогательные воробушки. И Игоряша в детстве — я же сто раз видела фотографии — был маленьким голубоглазым воробушком, у которого рано умер папа и осталась мама, любившая Игоряшу, как солнце, как жизнь. Вот такого — трогательного, маленького, хорошего, чистого. И он привык к тому, что именно такие качества его востребованы — трогательность, чистота, неопытность, нежность. И с ними так и живет. Нашел себе коварную красотку и любит ее, верно и нежно. И в какой-то момент устал — от неразделенной любви. Захотел взаимности, страстей, захотел заботы, восхищения.
— Не переживайте, Наталья Викторовна, все будет хорошо. Приходите к нам в гости в воскресенье.
— Спасибо, Анютонька. Лучше пусть ко мне дети придут.
Что-то настроение свекрови мне не очень понравилось. Я всё понимаю, всех понимаю. Всех прощаю. Но — играть по чьим-то нотам не буду.
— Наталья Викторовна. Мы с Настей печем пирог. Уже договорились. Приходите к нам. А Игоряша с Никитосом будут заниматься хозяйством. У нас отвалилось несколько полок и вообще.
— В воскресенье? Хозяйством? — зачем-то уточнила свекровь. — Хорошо. Спасибо. Я постараюсь прийти.
Я поняла — спланировано что-то другое. Что-то, что совершенно не подходит мне и моей семье. Что просто так молодая и картавая Игоряшу не сдаст. Я бороться за него не буду. Не перевести ли на самом деле детей в другой класс? Жалко, конечно, но зачем же пугать Никитоса колонией? Не уверена, что ему полезно привыкать к таким мыслям. Да и Настька уж больно озверела, ругается последними словами, которых у нас в семье не произносят — не за чем. Не за чем было. Пока у моей дочки ее собственная учительница не вознамерилась отобрать папу.
