– Кажется, мотив преступлений установлен, – пробормотала Грей.
Она глубоко дышала, пытаясь подавить подступающий приступ паники. Наконец он закрыл последнюю страницу. Думать об этом она сейчас не могла; сначала следовало разобраться с Лоустофтом.
– Позвоню в управление. – Майлз снова достал телефон из кармана.
Имоджен подошла к одному из официантов, по-прежнему добросовестно выполнявших свою работу, схватила с подноса сразу два бокала с шампанским и осушила один за другим. К черту! Рядом снова оказался Майлз.
– Что слышно о начальнике?
– Пока ничего. Но позвонили родственники Майка. Он мертв… повесился.
– Господи! Дэниелс?
Имоджен знала, что Майк Дэниелс на грани срыва – это было уже заметно, когда он сознался в своей причастности к зловещему заговору, – но скорого конца никак не ожидала.
– Кому вообще можно доверять? Мир перевернулся!
– Можешь доверять мне. – Майлз грустно улыбнулся.
Да, в этом она не сомневалась. Оба они с самого начала, еще до встречи, оказались отверженными. А сейчас, когда один за другим всплывали новые и новые факты, каждый виток приносил очередную порцию ужаса. Сколько еще это продолжится? Публичность последних убийств подсказывала, что процесс движется к логическому завершению. Неужели только они вдвоем ищут правду? После чтения кожаной тетради возникло мучительное раздвоение: сочувствие преступнику, кем бы он ни оказался.
– Где ты это нашел?
– Дала девушка, которая здесь работает. Показала ту самую камеру пыток, где все это происходит. Жутко. Никогда не видел ничего подобного.
– И где же она теперь? Разве мы не обязаны найти ее?
– Она пришла сама – так же, как явился Райан. И вот теперь он мертв. Я тоже не знаю, кому можно доверять, и не могу принять на душу еще одну смерть. Трудно сказать, один ли Дэниелс служил им. Скорее всего его тоже убили. Кто-то увидел, как он с нами разговаривает.
– Вероятно, ты прав. Так кто же она? И почему вдруг решилась подойти к тебе?
– Можно лишь догадываться.
– Никому не позволено убивать людей.
– Разумеется. Хотя, похоже, этот случай – исключение из правила.
На улице завыла сирена. Грей кивнула охраннику, и тот отпер дверь, а она посмотрела на ворвавшихся в холл полицейских и спросила себя, кто же из них служит Моррису. Хорошо, что хватило ума не обуть «шпильки»: ночь предстояла долгая.
Еще одно утро, еще один душ, неспособный освежить. Хотелось отмыть мозги, но как это сделать? За время службы Эдриану довелось видеть несколько серьезных преступлений, но никогда и ничего равного по хладнокровной жестокости. Кто-то на протяжении всей карьеры дожидался подобного случая – кровавого, запутанного, способного принести награды и почет. Такого, что позволит помелькать на телеэкранах. А Эдриану хотелось одного: выспаться, не вздрагивая от страшных образов и жутких сновидений. Грей не ошиблась: ничего ужаснее мертвого Лоустофта видеть не доводилось. Место преступления утонуло в ненависти. Лоустофта не просто убили, а унизили, обесчестив его любимый музей, выставив напоказ грязные секреты. Теперь правда неминуемо всплывет, прорвется сквозь туман и явится на свет.
Эдриан сообщил полицейским о тайной комнате, и сейчас они разбирали камеру пыток, фотографировали и регистрировали каждое вещественное доказательство. Можно было только догадываться, что за образцы ДНК там обнаружат криминалисты: комната повидала немало пикантных сцен. Эдриан зарегистрировал кожаную тетрадь в качестве вещественного доказательства и отдал ее Гэри Танни, чтобы гений судебной экспертизы установил даты, имена и многое другое. Требовалось получить как можно больше информации. Мальчика на фотографиях замучили до степени разрушения. Почему и зачем? Эбби Лукас не ошиблась: существовала лишь одна причина и одна цель нечеловеческих пыток – палачи получали наслаждение.
Эдриан встал перед зеркалом, стер пар и по-новому посмотрел на собственное тело. Теперь он особенно остро чувствовал хрупкость жизни, ведь менее дюйма кожи и плоти защищали внутренние органы от гибели. Одного удара ножом достаточно, чтобы организм прекратил существование. Взглянул на свои шрамы и вспомнил, что делали палачи с объектом № 89. Теперь эти жалкие царапины вовсе не казались страшными.
