Промозглый холод быстро полез под полушубок, стоило несколько минут посидеть неподвижно, и Нечай начал потихоньку тянуть руки в стороны, до дрожи напрягая локти и плечи. Мокрая кожа, наконец, подалась – он почувствовал, как закололо затекшие пальцы, когда ремни немного ослабли. Он дергал их в стороны с удвоенной силой, стирая запястья в кровь; к рукам постепенно возвращалась чувствительность – они заныли от холода, но и пальцы теперь могли шевелиться.
Нечай потерял счет времени, очень устал и боялся, что ремни высохнут и перестанут тянуться, но, в конце концов, извернувшись и ободрав кожу, выдернул руку из спутывающих запястья ремней: от облегчения бухнуло в ушах, и перед глазами поплыли светлые полосы.
Руки тряслись, как у немощного старика, плечи двигались со скрипом, а разогнать кровь, пошевелив ими как следует, было слишком мучительно. Нечай отдыхал долго, пожалуй, непозволительно долго – к нему подбиралась дрема, холодная дрема: глаза слипались, унималась дрожь, костер пощелкивал горящими ветками прямо у ног, и тихие голоса дворовых нашептывали что-то успокаивающее.
Голова тяжело упала на грудь, и Нечай не понял, разбудило его это движение, или голос Гаврилы, донесшийся сверху:
– Не спите? Это хорошо… Смотрите, Туча Ярославич не простит, если упустите.
Дворовые оживились, голоса стали громче – похоже, они тоже засыпали. Наверняка, в тулупах до пят, да перед горячим костром – чего ж не уснуть? Впрочем, наверху гораздо холодней.
– Я вот вам горячего сбитня принес, погрейтесь немного… – хорошо поставленный голос расстриги звучал отчетливей остальных.
Ему что-то ответили, Нечай узнал голос Кондрашки, но не разобрал ни слова. Наверное, тот обрадовался сбитню. Пить захотелось еще сильней, да горячего, да сладкого… Ладно дворовые, им, небось, в первый раз человека в яме охранять довелось, но Гаврила-то, гад, должен понимать, что пленников надо кормить и поить хотя бы изредка? Или он думает, что Нечай, как медведь, напьется из лужи?
– Как Бондарев-то там? Не шевелится?
Ответа Нечай снова не разобрал, но, видно, дворовые его жалели.
– Ничего, не сдохнет, – хохотнул расстрига, и Нечай услышал скрип снега над головой.
Гаврила постоял над дверцей в потолке, прислушиваясь, Нечай замер и на всякий случай сцепил руки за спиной – если расстрига заглянет, не заметит, что от ремней Нечай освободился. Но заглядывать Гаврила не стал, смеясь, пожелал мужикам спокойной ночи и ушел – голоса дворовых стихли, они о чем-то переговаривались между собой, наверное, травили байки.
Нечай немного подождал и поднялся: надо согреться, расходиться, заставить руки двигаться.
Примерно час он, таская за собой колодку, вышагивал из угла в угол, и, стиснув зубы, шевелил затекшими плечами. Поначалу боль казалась невыносимой, но потом поутихла: Нечай растеребил подсохшие раны, и кровь смягчила заскорузлые полотенца.
Голоса над головой становились тише и тише – по его представлениям, время двигалось к утру, бабам скоро доить коров: час, когда сон одолевает сильней всего. Неужели Туча Ярославич не предусмотрел смены дозорных? Впрочем, вряд ли он имеет опыт, но Гаврила-то должен об этом знать?
Костер перестал потрескивать – в него давно не бросали дров, и Нечай живо представил себе догорающие угли и дремлющих мужиков перед ними. И не ошибся – вскоре до него донесся богатырский храп, слышный, наверное, и в усадьбе.
Пора. Теперь – очень быстро, пока никто не разобрался, что надежная охрана дрыхнет без задних ног.
Яма была слишком большой, идол легко помещался в ней и вдоль, и поперек. Чтоб упереть его в пол, Нечай проковырял в земле углубление – сырая глина подавалась хорошо, а колодка на ноге только помогала. Главное, чтоб не соскользнул!
– Извиняй, древний бог! – усмехнулся Нечай, поднимая истукана, – но без тебя мне не выбраться.
Дубовое изваяние прочным клином встало между стеной под дверцей в потолке и вырытой ямкой. Лезть наверх сильно мешала колодка, пришлось свесить правую ногу и подтягиваться на руках. Еще трудней оказалось, подобравшись к дверце, отпустить одну руку, чтоб нащупать засов. Яму явно рассчитывали на медведя, а не на человека – в дверную щель легко пролезал палец. Нечай, цепляя тяжелый засов ногтями, не без труда сдвинул его с места. Но сдвинул! Замка не было!
Дворовые храпели над самой головой, и тихого скрежета засова явно не слышали. Но и Нечай не сразу расслышал скрип снега под чьими-то ногами, а когда расслышал, замер и перестал дышать: не успел. Сейчас поднимется шум, дворовых растолкают, может – сменят, и тогда все пропало…
Но тот, под кем скрипел снег, явно не торопился шуметь, напротив – подкрадывался к яме медленно: останавливаясь, осматриваясь и прислушиваясь. Нечай убрал руку и услышал по другую сторону дверцы чужое дыхание. Кто-то пришел ему на помощь? Кто-то его пожалел?