— Почему? — удивилась Женя и тут же спохватилась: — Ой, главного же я тебе не сказала! Володя с Олей, они тоже едут в Грекополь! Там новый институт два года назад открылся, Володя уже звонил, ему сказали, что такие преподаватели, как он, там нужны до зарезу и они его готовы взять прямо со следующего семестра. Даже квартиру обещали, двухкомнатную, ну, из–за Валерки! Мы, думаю, все вместе поедем…
И тут Женя замолкает, потому что видит, как с каждым словом меняется Гришино лицо: сначала застывает улыбка, потом что–то происходит с глазами, они будто смотрят сквозь неё, а потом губы собираются в узкую щёлочку и даже рука соскальзывает с Жениной талии.
— Он тоже едет? — спрашивает Гриша.
— Так я же говорю — да! — отвечает Женя, по–прежнему глядя на него изумлённо, стараясь приглушить радость в голосе.
— Тогда ты будешь жить с ними, а не со мной, — говорит Гриша.
— Да нет, почему? — Женя пожимает плечами. — Нам же дадут комнату.
— Да неважно! — говорит Гриша. — Ты все равно будешь с ними! Я никогда тебя не видел такой счастливой, как сегодня, даже удивился сначала, а теперь я все понял — просто Владимир Николаевич тоже едет, вот и всё.
— Ну да, и он, и Оля, и Валерка. — Женя все ещё делает вид, будто не понимает, но с каждым новым словом начинает злиться все больше и больше. — Ну и что?
— А то, что ты любишь его, а не меня!
Гриша кричит, теперь они стоят друг против друга, Женя вздёргивает остренький носик и снова повторяет:
— Ну и что? — на этот раз громче, резче, злее. — Тебе же это было неважно ещё в среду?
— Было неважно, потому что он оставался здесь! А теперь важно, потому что он будет с нами!
— При чем тут вообще Володя? — спрашивает Женя, безуспешно стараясь говорить хотя бы чуть–чуть мягче. — Оля — моя сестра, мы с ней вместе с тринадцати лет, её мать меня спасла в войну, мы выросли вместе! У меня, может, вообще никого ближе Оли нет на свете! Конечно, я рада, что мы не расстанемся! Это, кстати, была её идея! Они с Володей — моя семья, и если ты собираешься меня ревновать…
— Они — не твоя семья! — Гриша хватает её за плечи. — Они — своя собственная семья, а ты, ты живёшь у них как приживалка, как бедная родственница!
— Не смей так говорить! — Женя сбрасывает его руки. — Откуда ты только слов таких набрался! «Приживалка»! Идиот!
Они стоят молча, и Женя ждёт, что Гриша опять закричит или скажет что–то обидное, и тогда она повернётся и уйдёт, да, уйдёт сама, но Гриша вдруг отвечает ей тихо и совсем спокойно:
— Ты просто не понимаешь. Ты не видишь себя со стороны, а я, ещё когда первый раз пришёл к Владимиру Николаевичу, сразу понял. Ты когда на него смотришь, у тебя лицо меняется. Как будто внутри, я не знаю, лампочку включают. Не на его жену, не на их сына — на него. Если они поедут с тобой, ты никогда и никуда от них не денешься. Ты всю жизнь так и проживёшь — их тенью.
— Но, может, я так и хочу? — говорит Женя. — Почему ты решаешь за меня, как мне жить?
— Потому что я не могу смотреть, как девушка, которую я люблю, гробит свою жизнь! — отвечает он. — И я не хочу ехать с тобой и смотреть на это каждый день.
— Значит, ты не хочешь ехать со мной? — спрашивает Женя.
— А ты — хочешь ехать со мной?
— Да! — говорит Женя. — Да, я — хочу!
— Тогда скажи им, чтобы они остались здесь!
Женя смеётся:
— Ты с ума сошёл! Они взрослые, самостоятельные люди, едут куда хотят! Как я скажу «оставайтесь»?
— А вот так, как я собирался завтра сказать «я не поеду в Казань».
— Собирался? — спрашивает Женя. — А теперь уже не собираешься?
— А теперь уже — нет, — говорит Гриша. — Если ты хочешь ехать с ними, то поезжай без меня.
И когда он говорит эти слова, Женя понимает: все кончилось, все кончилось, не успев даже начаться, — новая, прекрасная жизнь, жизнь, где она ходила обнявшись, целовалась на глазах у всех, где она была прекрасна, желанна и любима.
Она смотрит на Гришу и отвечает чужим голосом, холодным и спокойным:
— Значит, я поеду без тебя.
Дорога домой — вязкая, асфальтовая, дымящаяся от жара — вела в гору. Над ней поднимался тёплый воздух, заставляя колебаться городские дома на горизонте и кипарисы вдоль обочины, и оттого весь мир казался зыбким, нереальным. Валерка вспомнил, как папа говорил, что похоже устроен мираж в пустыне, и тут же стал сам себе придумывать историю про отважных путешественников, караваны верблюдов и призрачные оазисы — сюжет, вполне подходящий и для такой жары, и для того, чтобы дорога от моря не казалась бесконечно долгой.
Валерка лизнул плечо языком — здорово, солёное по–прежнему. Ему нравилось, что, даже высохнув, он уносит с собой частичку моря, и поэтому он так не любил, когда тётя Женя загоняла его в ванную. Казалось, смывая соль, он предаёт море, избавляется от него. Если бы Валерка догадался рассказать об этом папе, Володя объяснил бы, что соль, смытая в душе, как раз возвращается в море — самому Валерке эта мысль пришла в голову только через несколько лет, когда море интересовало его куда меньше медовокосой и круглопопой Зиночки из дома напротив.
