– Хорошо бы обеспечить вам безопасность, но, к сожалению, такой возможности у меня нет. Дело принимает очень серьезный оборот, сеньор Астарлоа. Войска Серрано и Прима приближаются к Мадриду, идут приготовления к битве, которая может оказаться решающей; возможно, королевская семья больше не вернется в Мадрид и останется в Сан-Себастьяне, чтобы затем укрыться во Франции… Как вы сами понимаете, должность обязывает меня решать и более важные дела.
– Вы хотите сказать, что поймать убийц невозможно?
Комиссар покачал головой.
– Чтобы кого-то поймать, надо сперва узнать, кто он. А у меня нет никаких данных. Полная неразбериха: два трупа, этот изувеченный, потерявший рассудок бедняга, который, скорее всего, не выживет, вот и все. Может быть, нам помогли бы эти таинственные документы, но благодаря вашей… мягко говоря, абсурдной халатности, бумаги бесследно исчезли, и, боюсь, навсегда. Моя последняя ставка – ваш приятель Карселес; если ему удастся выкарабкаться, он, вероятно, расскажет нам, как убийцы узнали, что документы у него, объяснит, что в этих документах, и даже назовет имена… Вы действительно ничего не помните?
Дон Хайме безнадежно покачал головой.
– Я уже сказал вам все, что знаю, – пробормотал он. – Мне удалось прочитать эти бумаги всего один раз; даже не прочитать, а пробежать глазами. Я только смутно помню, что там были названия учреждений, какие-то имена, среди них несколько военных. Ничего, что могло бы вам помочь.
Кампильо посмотрел на него как на какое-то редкое ископаемое.
– Честное слово, дон Астарлоа, вы меня расстраиваете. В стране, где для людей главная забава – критиковать и обхаивать все на свете, а стоит двоим начать спорить, как вокруг немедленно собирается толпа зевак, принимая сторону то одного, то другого, вы смотритесь просто странно. Было бы интересно узнать…
В дверь постучали, и на пороге появился полицейский в штатском. Кампильо повернулся к нему, жестом приказывая войти в кабинет. Полицейский приблизился к столу, нагнулся и прошептал на ухо комиссару несколько слов. Тот нахмурился и мрачно покачал головой. Когда полицейский вышел, Кампильо посмотрел на дона Хайме.
– Мы потеряли последнюю надежду, – произнес он печально. – Ваш друг Карселес скончался.
Хайме Астарлоа уронил руки на колени и на мгновение задержал дыхание. Его серые, окруженные морщинками глаза впились в комиссара.
– Что, простите?
Комиссар взял со стола карандаш и сломал его. Затем показал две половинки дону Хайме, словно видя в этом нечто символическое.
– Карселес только что скончался в больнице. Из него не удалось вытянуть ни слова, разум так и не вернулся к нему: он умер в полном помешательстве. – Рыбьи глаза комиссара с трудом выдержали взгляд дона Хайме. – Итак, сеньор Астарлоа, вы единственное звено этой цепочки.
Кампильо умолк и почесал затылок обломком карандаша.
– Окажись я в вашей шкуре, – добавил он с холодноватой иронией, – я бы не выпускал из рук эту чудесную трость-шпагу ни днем ни ночью.
Во время поединка с боевым оружием привычные правила и законы часто теряют свое значение; в этом случае не следует отвергать никакие действия, необходимые для защиты, если только они не противоречат законам чести.
Дон Хайме вышел из участка около четырех часов пополудни. Жара стояла невыносимая, и он на мгновение помедлил в тени, падавшей от навеса книжной лавки, задумчиво рассматривая экипажи, сновавшие по мадридскому центру. В нескольких шагах от него уличный продавец оршада зазывал покупателей. Дон Хайме подошел к его тележке и попросил налить стаканчик; молочно-белая жидкость освежила горло, и на мгновение он испытал настоящее блаженство. Цыганка, стоя под палящим солнцем, продавала букетики увядших гвоздик; за ее черную юбку крепко держался босой малыш. Неожиданно мальчишка погнался за проезжавшим мимо омнибусом, битком набитым потными пассажирами; кондуктор замахнулся на него хлыстом, и он, громко шмыгая носом, вернулся к матери.
Над мостовой дрожало знойное марево. Дон Хайме снял цилиндр, вытер со лба пот и замедлил шаг. Он решительно не знал, куда идти дальше.
Он подумал, не зайти ли в кафе, но ему не хотелось отвечать на вопросы приятелей, которые, несомненно, уже знали о том, что случилось с Карселесом. Он вспомнил, что уже давно не видел своих учеников, и эта мысль опечалила его больше, чем все события последних дней. Прежде всего надо было написать письма и извиниться…
