Баринова окатила меня таким красноречивым взглядом, что я сразу понял: без папеньки или маменьки тут не обошлось. И Егор так смог бы, да только не хотел. Во взгляде Лизаветы явственно читалось, как девушку утомили мои, с смысле, Егоровские идеалы и прочие мнения, которые не совпадали с планами Елизаветы на совместную жизнь и построение карьеры. Плевать.
— Так что, ты идешь? Или мне посторожить за дверью? — ухмыльнулся я.- А то вдруг домовой за… хм… ляжку потрогает, от испуга в яму рухнешь, — грубо пошутил я. — Хотя нет, в яму точно не упадешь, — задумчиво оглядев Лизавету с ног до головы, задержал взгляд на пятой точке. Вполне себе аппетитной.
Баринова вспыхнула, и то, насколько покраснели девичьи щеки, не скрыли даже сумерки.
— Какой ты… стал! Егор! — процедила сквозь зубы Лиза.
— Какой? — осклабился я.
— Не очень вежливый, — прощебетала Лиза, найдя в себе силы не нахамить мне в ответ.
Эх, какой хороший план сорвался. Я-то думал, потретирую девицу, похамлю, пару шуточек похабных отпущу, палку пережму, и ненаглядная невеста сбежит от меня, из села Жеребцово, роняя тапки и позабыв чемодан. Ан нет, видимо, припекло сильно, раз Баринова готова терпеть такое мое нагловатое поведение.
— Ну, что поделать, — философски заметил я. — Какие гости, такое и отношение. Ты идешь?
— Иду, — сдержанно кивнула Лиза, проигнорировав мой последний выпад. — Ты… отойди подальше и подожди меня… — велела королева и тут же добавила с милой убыкой. — Пожалуйста.
— Сама, что ли, до дома не дойдёшь? Тут заблудиться сложно, — удивился я деланно.
— А вдруг меня этот твой… домовой напугает? — состроив глазки, прощебетала девушка и скрылась за дверью туалета.
«Надо же, непробиваемая какая, — изумился я — Что ж тебе от меня надо-то, красавица? Точнее, от Егора. Впрочем, нынче мы уже давным-давно одно целое. Хорошо хоть память Зверевская по большей части сохранилась, а то совсем плохо получилось бы. Похоже, надо продолжить писать дневники, записать все, что помню как Егор, просто на всякий случай. Рано или поздно, желательно как можно позже, придется и с родителями пересечься, и с кем еще встретиться из тех, кто хорошо знал Егора. Многое можно списать на забывчивость, но мелочи из детства, привычки или еще что-то обязательно вспомнятся. Несоответствие покажется странным, подозрительным», — размышлял я, отойдя к сарая.
— Егор! Это что? — вопль, полный ужаса, раздался от туалета.
— Да что там еще, паук что ли? — буркнул я, разворачиваясь к архитектурному сооружению. — Ну, паука что ли увидела? — поинтересовался у девушки, не торопясь подходить.
— Вот! — дверь распахнулась и Баринова потрясала стопочкой аккуратно нарезанных газетных листков, которые я, как когда-то в детстве, использовал по прямому назначению.
Так сказать, вторичное производство после прочтения — это газетная туалетная бумага. Нарезать, перед использованием хорошенько помять в руках. Ну а что, первая советская туалетная бумага еще не появилась. Это в Москве, благодаря тому, что у родителей Егора и Елизаветы имеются нужные связи, друзья, выезжающие за границу, и прочие правильные знакомства, в семьях водилась такая редкость, которую обязательно доставали по праздникам, когда в доме собирались гости. Ну, а как же, надобно всеми доступными средствами демонстрировать достаток, высокое положение и связи. В остальное время точно также резали бумагу. Уж не знаю, чего Лизавета так всполошилась? Можно подумать, я ей лопухи предложил вместо газетки.
— То самое, — ухмыльнулся я.
— Но…
— Лиза, ты не в столице. Заканчивай цирк, пошли в дом, — грубо отрезал я и отвернулся.
За моей спиной снова хлопнула туалетная дверь, бряцнул крючок, выражая всю силу возмущения столичной жительницы. Как там мои девчонки восьмиклассницы говорили в таких случаях в далеком будущем: «Ох, ты, божечки-кошечки, она обиделася!» На последнее, честно говоря, мне было глубоко наплевать. Я мечтал поужинать, ополоснуться и завалиться спать. И спать завтра, в свой законный выходной, до самого обеда. Ну или пока не разбудят. Почему-то в последнем я не сомневался.
— А-а-а-а-а… — раздалось из туалета. — А-а-а… Егор-о-о-ор! — заверещали в сортире.
— Да что б тебя! Говновой, что ли, лапой потрогал⁈ — хмыкнул я, развернулся и зашагал к туалету. — Лиза, у тебя все в порядке? — громко поинтересовался. — Лиза, пауки не кусаются, если что! Мышь увидела?
— А-а-а-а! Егор! У меня нога застряла! — взвизгнула Баринова.
— Да твою ж дивизию! Ты какого черта с ногами на горшок заперлась? На каблуках! — рявкнул я.
— Я… нет… вот… я… — дверца распахнулась, передом мной предстала Лизавета, сидящая на толчке на стульчаке, который я сам лично вырезал из раздобытого Митричем толстого куска картона и паролона, а затем обшил тканью. Ну и крышку соорудил, куда ж без нее, из куска фанеры, и тоже обшил тканью для красоты.
Левая нога девушки застряла в досках пола. И ведь вроде все щели заделывал, вот как эта фифа умудрилась попасть каблуком между двух хорошо подогнанных досок? Специально что ли расковыряла дырку каблучищем?
