— А матрасик? — удивился Митрич и тут же виновато прикусил язык. — Так возьму, отчего жеж не взять. Девка молодая, справная, поди, не храпит? Не то что моя бабка, — оглядев Баринову с головы до ног, выдал Беспалов.
— Что? Егор! Я к нему не пойду! — запротестовала Лиха. — Ой… у меня нога очень болит! Егор! Я у тебя переночую, нам надо поговорить! Я не хочу к чужим людям! Егор! Пожалуйста! Я уеду, завтра! Давай мы вместе уедем! Егор!
— Ну, последнее вряд ли, — ласково улыбнулся Бариновой. — Ты забыла, дорогая, я здесь на отработке. Уезжать мне еще рано. Так что уедешь ты одна. И, надеюсь больше не вернешься, — отчетливо добавил я.
— Егор! Ну, зачем ты так! Вот поговорим и тогда решим! — взволнованно заявила Лизавета.
— Так чего, Ляксандрыч. — перебил Митрич Баринову. — Забираю гость-то? Поздно жеж. И это, насчет завтерева.
— Завтра все по плану, дядь Вася. Как и договаривались, встречаемся в обед у Степана Григорьевича в мастерской.
— А я? — возмущенно пискнула Лиза.
— А ты надеюсь, к обеду уже будешь ехать в автобусе в Новосибирск, — отчеканил в ответ.
— Но… у меня нога болит, Егор! Как поеду одна? — снова залепетала Баринова. — Мне, правда, больно.
— Сейчас исправим, — заверил я. — Снимай колготки, — приказал Лизавете.
— Что? — охнула гостья и густо покраснела, зыркая из-под ресниц то на меня, то на Митрича.
— Ляксандрыч, ты это… ну… не смущай девку-то… вона, зацвела как маков цвет, — хмыкнул дядь Вася. — Так чего, оставляешь, значится у себя что ли? Или ко мне ведем? Машка радая будет. Давненько у нас гостей-то не бывало.
— Егор! Я тебя прощу! Умоляю! Требую, в конце концов! — вскрикнула Елизавета Юрьевна, испуганно глядя на меня.
— Требуешь? — удивился я. — Это по какому такому праву?
— Прости, пожалуйста, — ту же защебетал столичная гостья. — Я… волнуюсь… и нога… все эта кутерьма… мне плохо… воды! А-а-ах…. — залепетала Лиза и начала заваливаться со стула.
— Эк ее пробрало, — крякну дядь Вася, с удовольствием наблюдая за третьим актом хорошо подготовленного спектаклем. — Ох ты, ж ёк-макарёк! Ляксандрыч, лови, падает жеж, — охнул Митрич, дернувшись со стула.
Я успел первым, не дал гостье свалиться на пол.
— Евпатий коловратий, ох, ты ж, чего творится-то, — заохал Митрич, наблюдая за тем, как я подхватил падающую Елизавету. — И чего это с ней, а, Ляксандрыч? И куда теперь её? Может, это… скорую вызвать? Эй, девка, ты там чего, окочурилась, или жива?
Митрич подошёл поближе и потыкал заскорузлым пальцем Елизавету в ногу. Баринова не подавала признаков жизни. Судя по дыханию, обмороком тут и не пахло, Лизавета просто усиленно делала вид, что ей совсем нехорошо. Ну да ладно. Упала, так упала, будем лечить. Где-то у меня вроде нашатырь завалялся, сейчас оживим.
— Так чего, Ляксандрыч, фельдшерицу звать? — волновался Митрич.
— Нет, Василий Дмитриевич, говорю же, сами справимся, — отмахнулся я от предложения дядь Васи. — Шторку мне придержите, пожалуйста — попросил соседка.
Вместо межкомнатных дверей, у меня, впрочем как и во всех сельских домах, висела плотная занавеска. Митрич суетливо выдвинулся вперед, отодвинул ткань и придержал рукой, чтобы полог не упал на голове. Я шагнул в комнату, донес Лизавету до кровати и аккуратно опустил обморочную на покрывало. Сам присел рядом, на край.
— Ну, чего там, Ляксандрыч? — распереживался Митрич.
— Разберемся, — ответил я. — Не шумите, Василь Дмитрич, будем слушать. Как по мне, пациент скорее жив, чем мертв, — равнодушным тоном ответил я. — Но ежели чего, думаю, Степанида Михайловна домовину мне одолжит, как думаете? Я ей потом новую куплю.
— Гроб что ли? Дык одолжит, чего ж не одолжить, — растерянно пробормотал дядь Вася, но потом заметил, что я улыбаюсь, шутку оценил и поддержал. — Стеша баба хозяйственная, у нее и загробное одеяние заготовлено, и подушечка пошита. Кружавчики видал какие? Так-то она сама вязала. И кладбище у нас хорошее, тихо там, спокойно. Река далеко, по весне не топит, — Митрич принялся перечислять достоинства жеребцовского погоста.
— Да вы что? — наигранно удивился я, внимательно наблюдая за неподвижным красивым личиком. Лицо Бариновой в какой-то момент дрогнуло, ресницы затрепетали, но Лизавета сдержала свой порыв и продолжили старательно притворяться.
Я усмехнулся и продолжил сверлить гостью взглядом. Митрич продолжил расписывать прелести местного кладбища, обещая лично выбрать «сухое, светлое местечко» и выпросить у своей «бабки самые красивые цветы на гробничку», чтобы «и глаз радовали, и цвели с весны по осень».
Митрича я не перебивал, слушал и внимательно наблюдал. Реакции ноль, только щеки слегка порозовели, видимо, от словесного воздержания. Думаю, Лизавете очень хотелось высказать болтливому соседу все, что она о нем думает, но обморочное состояние оказалось важнее. Ладно, приступим к медицинским процедурам.
