А всего-то и понадобилось, со скуки помочь пожилой, но очень бойкой и суровой старушке. Сначала починил любимую швабру, затем отладил ручку приемника, которая западала, мешая настраиваться на нужную волну. Потом прибил полочку, наладил крючок в туалете. В благодарность Мария Семеновна, или просто Семеновна как санитарку привыкли называть в отделении, принялась баловать меня домашней выпечкой. Ну а я и не отказывался. Вкусно же.
Про Зиночку и говорить не приходится. Тут, что называется, сработала любовь с первого взгляда. Шучу, конечно, скорее сыграла роль мой возраст. К моему удивлению, в отделении травмы самым молодым пациентом оказался именно я. Остальным особям мужского пола было хорошо за сорок. Лежали кто с чем: переломы, сильные вывихи, ушибы, сильны побои. С сотрясением тоже были, но в основном мальчишки от десяти до пятнадцати лет, какая уж к ним влюблённость. Так что да, я попал как кур в ощип: симпатичный, с хорошей профессией, молодой и холостой. Ну, просто мечта любой незамужней медсестры репродуктивного возраста.
Больничка оказалась районная, не та, в которую мы на «Скорой» отвозили Марию Федоровну Беспалову. Небольшое двухэтажное здание, с выкрашенными в суровый синий цвет стенами, с потёртыми полами и въевшимся больничным ароматом хлорки, кислой капусты и мокрых тряпок для пола.
Чистенько, но бедненько. Персонал приятный, в меру строгий, если вести себя нормально, так и послабления выдают в виде «сбегать воздухом подышать», то бишь, посмолить запрещенку. Девочки медсестрички закрывали на подобные шалости глаза, прекрасно понимая, что взрослые дяденьки с большим никотиновым стажем долго не выдержат на антисигаретной диете, устроят бунт. Но лекции о вреде курения читали каждый раз перед тем, как милостиво выдать разрешение на выход.
— Кто там, Зиночка? — поинтересовался, откладывая газету, поднимаясь с кровати.
— Увидите, — сверкнула глазами Верочка, улыбнулась и вышла из палаты.
«Судя по милой улыбке, явно не Оксана и не Лизавета», — прикинул я.
Вряд ли бы медсестра обрадовалась молодым и привлекательным посетительницам, которые припожаловали к объекту ее матримониальных планов.
— Опять твои конструкторы? — хмыкнул сосед по палате.
— Это вряд ли, рановато еще, — кинув взгляд на свои часы, ответил я. — Они обычно позже выбираются, работа, домашние дела. Да и не собирались вроде сегодня.
Я, кстати, очень обрадовался, когда Степан Григорьевич и дядь Вася выдали мне страшную тайну: мол, Марии Федоровне было заявлено, что меня отправили в район на какие-то курсы. Лизавете и Оксане объявили тоже самое.
— Невеста-то твоя рвет и мечет, — похохатывая, вещал Митрич. — Уж прям тигра злая, гневалась так, что стены дрожали!
— Пускай, — отмахнулся я. — То есть Марии Федоровне о собственных злоключениях вы не поведали? — уточнил у мужичков.
— Ляксандрыч, ну в самом деле, зачем Маню-о беспокоить? — замялся Митрич, тревожно на меня поглядывая.
— Вот и славно, вот и хорошо, — улыбнулся я, нахмурился, заметив, как мужички-разбойнички переглянулись.
— Что? — уточнил я.
— Дык это… ты прям как Звениконь вылитый, токма молодой… — хохотнул дядь Вася.
— В смысле? — не сообразил я.
— Так то жеж Лукич завсегда славничает да ладничает, — пояснил Митрич.
Спустя полминуты до меня дошло: действительно, председатель Иван Лукич очень любил приговаривать «вот и ладно, вот и хорошо». Похоже, процесс внедрения меня в сельскую жизнь проходит ускоренными темпами. Врастаю, так сказать, в местное население всеми корнями.
«Вот и ладно, вот и хорошо», — усмехнулся про себя.
— А директору что рассказали? — поинтересовался у Степана Григорьевича.
Завхоз нахмурился, насупился, тяжко вздохнул и признался:
— Юрию Ильичу пришлось правду говорить. И про яму, и про все… Ты, Егор Александрович, не беспокойся, все честь по чести обсказал. Не виноватый ты ни в чем. Это мы, старые дурни… — Борода сокрушенно покачала головой. — Свиридов мужик правильный, дальше него история не пойдет. Попросил я. Да и больничный-то настоящий, в больничке ты лежишь, — заверил Борода.
Судя по хмурому лицу завхоза, влетело ему от товарища директора по первое число за их с Митричем выкрутасы. Что называется, и хотел бы Степан Григорьевич присочинить, да не вышло, пришлось правду говорить. Впрочем, уверен, Борода и не собирался врать своему давнему товарищу, по совместительству директору школы.
— А все Гришка твой, — наябедничал Митрич. — Сдал с потрохами.
Я перевел взгляд с дядь Васи на завхоза, желая услышать пояснения.
— Искал нас… — Степан Григорьевич дернул плечом, не желая углубляться в тему.
Я скрыл улыбку, примерно представил, что произошло. Похоже, Гришаня отыскал обоих друзей-товарищей, когда они вернулись в село из больнички, в которую меня доставили. Ну и выпытал, что да как. Похоже, еще и высказал все, что думает о двух великовозрастных шалопаях. В последнем, правда, я засомневался. Все-таки на селе не принято высказывать старшему, тем более отцу, вое неудовольствие. Но, думаю, Гришин взгляд был более чем красноречив.
