— Вы полагаете, это не бред? В чем отличие Ваших стихов, язык не поворачивается назвать их стихами, от бреда? Какая разница?
— Какая разница? Один совокупляется, другой утрированно имитирует мимику оппонента. Если Вам не нравится то, что я делаю, по какой причине, скажите, пожалуйста, вы меня тут держите?! — буйствовал Готов.
— Вас никто не держит, можете одеваться и идти домой.
— А вы тут водку жрать будете? Да? Когда закончите хренатенью заниматься?
Собрание возмущалось и негодовало, а Готов, красный от злости, вопил вовсю:
— Я заслуженный учитель России! Мне Боря Ельцин руку жал! Вы можете понять? Мою руку жал пре-зи-дент! Кому, как не мне, знать, что плохо, а что хорошо?! Да если я уйду, вся ваша тусовка накроется женским половым органом! Да-да, пенсия, ты все правильно поняла!
Готов, надевая пальто, кричал все громче и громче. Литобъединение испуганно глядело на него.
— Я знаю, почему никто из вас прозу не пишет. Это понятно. Прозу писать надо, а стихи что…тяп-ляп, четыре строчки и страница заполнена. Ой, как хорошо, месяц словоблудием позанимались: глянь, а книжка-то готова; обосраться аж… ту-по-ры-лы-е! Всё, аля-улю! Пока!
Готов вышел, громко хлопнув дверью, но через секунду опять открыл её, чтобы хлопнуть сильнее.
На пороге класса появились две ученицы: Жданова и Питиримова.
— Здравствуйте, — сказали они.
— До свидания, — холодно ответил Готов.
Девушки замялись.
Трудно передать словами макияж юных особ. Только полотна художников-абстракционистов могут послужить сравнением.
— Нам можно пройти? — спросила Питиримова и надула большой пузырь из жвачки. Пузырь лопнул, ошметки жевательной резинки повисли на носу.
— Я же сказал — до свидания, — тяжело вздохнул Готов.
Жданова повиляла бедрами, построила Готову глазки и нежно, с придыханием сказала:
— Рудольф Вениаминович, что здесь такого, мы всего на пять минут опоздали.
Готов улыбнулся девушкам и подмигнул:
— Я вас знаю: ты Роза Люксембург, а ты Клара Цеткин. Несомненно, девочкам можно опоздать даже на десять минут. А ну, убирайтесь отсюда!!!
Жданова медленно закрыла глаза, так же медленно открыла и тихо проговорила:
Мы больше так не будем, простите нас, Рудольф Вениаминович… можете нас наказать.
В классе послышались редкие смешки. Жданова с Питиримовой нахально переминались с ноги на ногу.
Готов сел на стул и взглянул на ноги опоздавших.
— Когда я жил в Москве, — сказал он, — мы с друзьями частенько посещали ВДНХ, пиво там пили. И вот однажды совершенно случайно забрели на сельскохозяйственную выставку, где деревенские жители коров демонстрировали. Подошли к одному стенду и увидели: две девчонки корову пеструю представляют. Девки эти вылитые вы: на губах по килограмму помады, тени черные, как будто на глазах фингалы, щеки румяные-румяные. Про одежду вообще молчу. Не красота спасет мир, а барахолка мир погубит… И смотрим мы с друзьями, понять не можем: что за животные такие. Корова вот она стоит — черно-белая, а эти две кто? Не человек точно, определенно какая-то скотина… Сошлись с друзьями во мнении — чернобыльские мутанты.
— Че к чему? — поняла намек Питиримова.
— К тому, девочки, к тому. Будете в большом городе проездом: осторожно. Поймают, в зоопарк к обезьянам в клетку посадят. А то и в кунсткамеру отдадут.
Класс смеялся. Мужская часть выкрикивала:
— Обезьяны!
— Коросты!
— Капусты!
— Шлюхи!
Готов вскочил со стула и запротестовал:
— Ребята, это вы зря. Они не шлюхи. Они хуже! Пошли вон отсюда!!! Лохудры!
Выдворив девушек, Готов начал урок:
— Я один из немногих оставшихся. Пилигрим судьбы, шутка провидения. Кто, если не я, способен оставить потомкам память о моих странствиях и страданиях?
Учитель медленно провел ладонью по лицу.
