Настроение, которое итак не очень радовало после удара по голове, упало до нуля. Расстроенный я побрел домой.
Обед получился скудный – хлеб, каша и чай. Правда, и есть не хотелось. Я убрал остатки еды и вернулся в мастерскую, где с радостью узнал, что буду помогать Мэри, служанке мастера. Она мыла полы в доме и в мастерской, а я менял грязную воду на чистую. Тайком я любовался длинной шеей Мэри. Капельки пота поблёскивали на ней очень живописно. Игра света и тени на коже девушки приводила меня в восторг. Волосы Мэри спрятала под синий платок, который изумительно сочетался с ярко-голубыми глазами. Но во время работы одна непослушная русая прядь упала на шею, и я представил, как дома нарисую портрет Мэри. Прям разложил всё по цветам – ультрамарин, небесная голубая, охра и сиена. Ещё добавлю теплого оранжевого, чтобы оживить холодные голубые тона. Мы уже почти закончили, как у меня опять закружилась голова. Я пошатнулся и разлил воду, уронив ведро. Было стыдно, но Мэри не стала ругать, а, наоборот, потрепала меня по волосам и отпустила домой.
Я вернулся туда раньше обычного. "Привет, Спайди!" – привычно поприветствовал своего единственного друга – маленького паука, который сплёл себе паутину между шкафом и окном. Жил он в пыльной тени. Там, где солнце бывало только рано утром. Я радовался, что мог теперь хоть с кем-то поговорить. Когда было светло, рассматривал своего маленького друга. Серо-коричневый, неяркий. Да уж, внешность и ему, и мне Господь дал так себе. Я подбрасывал паучку мух – находил их и даже ловил специально. Жаль, что Спайди не мог говорить. Иногда так хотелось послушать какую-нибудь историю. Матушка была прекрасной рассказчицей. Теперь я сам придумываю все истории. Иногда рассказываю их Спайди. Наверное, так и с ума сойти можно. Хотя, живут ведь люди в одиночестве годами.
Спать я лёг рано – в шесть вечера. Открыл томик Шекспира, но читать не смог – буквы прыгали перед глазами, бумага вместо белой стала разноцветной, будто с акварельными разводами. "Не до чтения сегодня", – решил я, отложил книгу и провалился в глубокий сон. Удивительно, но кошмары мне не приснились.
Утром я встал выспавшийся и веселый. Даже завтракать не стал. Так мне хотелось поскорее вернуться в мастерскую. Странно, конечно, для вечно голодного. Просто попрощался со Спайди и помчался заканчивать вчерашний натюрморт.
Мастер и ребята уже были в мастерской. Но никто не работал, и висела тревожная тишина. По напряжённым взглядам я понял, что ждут они именно меня. Мистер Бернадетти стоял у двери.
– И что ты этим хотел доказать? – строго спросил он.
– Я не понимаю… Вчера мне было плохо. Я обязательно сегодня всё исправлю. Краска еще свежая.
– Что ж тут теперь исправлять?
Глава 3
Сначала я не понял, что учитель имел в виду. Но когда ребята перестали шушукаться около стола с постановкой и расступились, меня прошиб пот. На столе я увидел копию своего вчерашнего натюрморта. Розы завяли, часть лепестков облетела, а рядом с вазой валялась дохлая муха.
Если бы мистер Бернадетти не поддержал меня за локоть, я бы точно грохнулся на пол – так меня качнуло.
– Чья это работа? – мастер сурово посмотрел на учеников. – Вилли точно это первый раз видит. Он художник, а не актёр.
Тут он прав: актер из меня никакой. Никогда не смогу выступать на сцене. Я уверен в себе, только когда рисую.
Учитель усадил меня на стул и обошёл ребят, заглядывая каждому в глаза. Устроить такое представление несложно: вынул розы на ночь из воды и готово! А муху можно на полу найти. Но кому нужна такая нелепая шутка?
Дэн испугался не меньше меня. На его простецком лице всё написано. Может, это дело рук Тома? Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Он мог, конечно, сыграть удивление и непонимание. Но нет, слишком уж он озадачен. Словом, казалось, что никто не виноват.
Мастер буркнул, что рано или поздно поймает шутника, и тогда тому несдобровать. Учитель ещё повздыхал, покачал головой и велел приступать к работе.
Мы встали за мольберты. Разумеется, я закончил быстрее всех, ведь практически всё написал вчера. Учитель дал мне уголь, два листа бумаги и отправил на кухню рисовать Мэри – сделать наброски её лица и фигуры в полный рост. Такую графическую разминку мы иногда делали перед портретами. Я с радостью пошел к Мэри.
На кухне у меня слюни потекли от запаха свежей выпечки. После смерти мамы я забыл, как пахнет свежий хлеб. Девушка всё поняла по моим голодным глазам и угостила меня сконом5, который я так быстро съел, что Мэри улыбнулась. Я рассказал ей про задание.
– Ладно, рисуй, – сказала она и продолжила уборку. На столе грудилась всякая кухонная утварь. Уму непостижимо, как женщины запоминают, что где лежит?
Мы молчали. Мне хотелось её спросить о чем-нибудь, но я робел. Мэри красивая. Очень! А я – самый обыкновенный. Среднего роста, худой, даже тощий. Серая, незаметная личность. Простое узкое лицо. Мама говорила, у отца было такое лицо, и она считала его красавцем. Ну, не знаю… Я не видел отца, но верил маме. Помню, как она часто вспоминала какой-то сонет Шекспира:
