Миллер свела брови и метнула в журналиста недобрый взгляд. Вопрос ей не понравился, Виктория удовлетворенно хмыкнула.
– Эта позиция… Советская, как вы говорите, – медленно начала Ада Львовна, но тут же сменила тактику, отвечая вопросом на вопрос. Само собой, она привычно работала с эмоциями. – А вы считаете, что что-то в сущности изменилось? Руководство жирует, а рабочие горбатятся по восемь часов и получают за свой реально сложный и опасный труд несопоставимо меньше тех, кто сидит в своих чистых кабинетах, согласовывает и руководит.
Журналист пожал плечами и добавил уже от себя:
– Вообще-то многое изменилось.
– И тем не менее у нас до сих пор классовое общество…
– Социализм давно победил, если вы не в курсе. А потом ушел с исторической арены…
Пока шел этот разговор, становившийся для Миллер все опаснее, Вика еще раз приценилась к аудитории.
– Нет, эта дура. Эта главред: зассыт. Этот клинический дебил. Эта бессовестная. Этот бессовестный и дурак. Эта и главред, и дурра, и бессовестная. Этот проиграл суд. Эта тоже зассыт. Эти тупые. Проиграла… – бормотала она, демонстрируя память даже лучше, чем можно было ожидать. Наконец она произнесла эвристическое «о!», сощурилась и принялась снова набирать СМС.
Ада Львовна приподняла руку в сторону блондина в шарфе. Наверное, так она останавливала студентов на практических занятиях: «достаточно». Однако вовремя осеклась и ответила, надменно подчеркнув неучтивость собеседника:
– Я в курсе. – И отвернулась, демонстративно ожидая вопроса от кого-нибудь еще.
С места поднялась следующая журналистка. Это была уже знакомая мне ванильная плюшечка, которая приходила к Виктории просить совета о воровстве ее идей редактором. Миллер подняла брови и смерила девушку своим коронным парализующим волю взглядом-уколом. Плюшечка как будто слегка смутилась, робко посмотрела на Миллер, потом на ведущего и, окончательно опустив глаза в телефон, обратилась к присутствующим нежным голосом:
– Скажите, пожалуйста, Ада Львовна, как вы относитесь к тому, что в газете используется нецензурная брань?
– Простите? Где вы видели в газете нецензурную брань?
Плюшечка как будто надулась еще больше, ничего не ответила и снова опустила глаза в планшет с pdf версией одного из номеров, который ей только что отправила Виктория. Девушка подняла планшет над головой.
– Камера, будьте добры крупный план, – попросил ведущий, после чего на студийном экране появился заголовок одной из статей.
Известное выражение «Люди пахать, а они руками махать», было исправлено на нецензурный вариант, и хотя использовалась лишь первая буква слова, смысл был понятен. Для махания предлагалась другая часть тела, о которой обычно пишут на заборах.
По аудитории прокатился смешок.
– И где здесь мат? – скривилась Миллер.
– А что там, по-вашему, вместо точек? – поинтересовалась ванильная плюшка.
– Что угодно, – пожала плечами Ада Львовна. – Каждый понимает в меру своей испорченности. – Хвостом махать или хлыстом махать. Вариантов много.
– Может быть, хорьком махать? – уточнила девушка.
– Может быть, – криво улыбнулась Миллер, а в зале снова раздалось несколько разрозненных смешков.
Одного примера явно не достаточно. Я знал, что Жильцов любил задорные заголовки, и помнил, что было еще.
– Пульни ей на электронный адрес: tereza.собака. pronovosti, – попросила Вика, заметив, что я полез в свою фототеку. Сама она яростно строчила огромный спич в формате эсэмэски на своем телефоне.
Журналистке с ником tereza понадобилось меньше минуты, чтобы и второй заголовок оказался выведенным на экран. «До Москвы вагончик катит / Карнавалов в нем сидит / Вот-те нате, *** в томате / Ему Путин говорит». Под заголовком разместился коллаж: из окна вагона, перегороженного тюремной решеткой, торчит лицо директора завода Карнавалова, который, судя по тексту статьи, поехал в Москву на встречу Президента России с крупными промышленниками.
Аудитория ахнула и разразилась смехом. Селиверстов выругался.
– Как эксперт-филолог можете ли вы прокомментировать использование нецензурной брани в адрес руководства завода? – так же нежно, но настойчиво уточнила девушка.
– Я снова не вижу здесь мата, – невозмутимо ответила Миллер. – Повторяю, здесь может быть любое другое слово, не обязательно мат.
– Например? – не сдавалась плюшечка.
– Вот те нате – жук в томате… Или зуб в томате.
– Или, может быть, труп в томате, – выкрикнул кто-то из журналистов.
Зал взорвался дружным смехом.
– Тогда это уже угроза! – снова выкрикнул кто-то с места. В эфир эти выкрики не шли, так как журналистам не успевали подавать микрофоны, однако оживление в зале не могло не ощущаться на экране.
– Это переделанная матерная частушка, которая зафиксирована в словарях ненормативной лексики, – наконец громко в микрофон произнесла журналистка. – Все русскоговорящие люди прекрасно понимают, какое слово вы маскируете, говоря «жук», «зуб» и другие слова из трех букв.
«Из одного бокала пьют и ж… лиз и лизоблюд», – кинул я следующий заголовок.
