Ее идеально прямая спина и развевающееся красное знамя подола намекали на то, что она собирается протаранить следователя насквозь и что намерения ее самые серьезные. Борис не двигался. Однако так же неожиданно, как атаковала, Миллер дала по тормозам буквально в одном сантиметре от голубого кителя и резким движением завела за спину обе руки.
– Не трогайте меня, у вас нет такого права! – сказала она нарочито громко.
На глазах улюлюкающей и свистящей публики Борис выставил перед собой раскрытые ладони, показывая, что в его руках ничего нет и они на виду, но пропускать Аду Львовну он тем не менее не намеревался.
Тогда Миллер развернулась на 180 градусов и поспешила к выходу с противоположной стороны сцены.
Я не мог не восхититься быстротой смекалки Ады Львовны. Это была чистой воды психология. Миллер прекрасно знала, что своими вопросами мы приперли ее к стенке, но не менее четко эта дама понимала, что лингвистические аргументы для большей части аудитории – всего лишь напрасное сотрясание воздуха. А вот тот факт, что администрация завода привлекла к делу Следственный комитет, представитель которого пытался незаконно задержать эксперта со стороны профсоюза… Да с применением силы… Этот аргумент понятен любому.
На пути к другому выходу Миллер была вынуждена снова пройти по сцене и встретиться с Викторией, которая как раз направлялась нам навстречу.
Услышав гулкий звук удара и резкий женский вопль, мы не сразу поняли, что произошло. Публика дружно ахнула. На несколько секунд воцарилась глубокая тишина.
– Черт! Я, кажется, ногу вывихнула, – прошипела Виктория из-под сцены, куда она только что приземлилась.
– Вы… Вы соображаете? – подбежавший Борис накинулся на Миллер, которая в растерянности переминалась на краю парапета. – Вы вообще понимаете, что вы сделали? Это же причинение тяжких телесных… Вы же педагог…
– Но это не я! Я ничего не сделала, – пробормотала Миллер, пытаясь заглянуть под сцену. – Виктория, с вами все в порядке?
Я аккуратно оттеснил Аду Львовну и спрыгнул вниз, хотя вряд ли мог бы быть сильно полезен со своим гипсом. Прыжок сразу же отомстил острой болью от лучезапястной кости до самого локтя: кончилось действие лекарства. В эту же секунду любопытствующая толпа ринулась к сцене, где людей уже отлавливали подоспевшие охранники телеканала и сотрудники полиции, однако каким-то чудом несколько журналистов все же проникли на «ринг» и уже совали Виктории и ее оппоненту свои диктофоны и камеры.
– Ада Львовна, зачем вы толкнули эксперта Берсеньеву?
– Это несчастный случай или намеренный толчок?
– Виктория, как вы себя чувствуете?
– Что вы думаете о методах профсоюза?
– Будете ли вы подавать заявление за причинение вреда здоровью?
Стараясь игнорировать микрофоны и их назойливых владельцев, я пытался одной рукой снять с Вики туфлю. Наконец с помощью Бориса это мне удалось. Вика ошиблась. Это был не вывих. Это был перелом.
– Забрала заявление?!
Я не мог поверить своим ушам.
– Но ведь все видели, как Миллер толкнула ее! Это студия. Там были камеры!
– К сожалению, та камера, что была направлена в нужный сектор, сняла с неудачного ракурса, – ответил Борис, как всегда, без особенных эмоций в голосе, но кривая полуулыбка на его лице говорила о том, что он крайне недоволен.
– Были очевидцы!
Борис закатил глаза.
– Ты свою тетку, что ли, не знаешь? Сказала «нет». И все. Она даже отказалась составить заявление на эту профессоршу из-за ее подложной экспертизы. А без Викиного заявления я дело завести не могу. Я же не филолог. Если бы я не знал Вику, подумал бы, что это подкуп или сговор.
– А сейчас вы что думаете? – осторожно поинтересовался я.
Следователь сделал руками неопределенный жест.
– Не знаю. Дурь? Ложно понятая коллегиальность? А ты что скажешь?
Я пожал плечами. Что я мог сказать? Виктория не тот человек, который делится своими планами и соображениями. У нее свои расчеты и счеты тоже свои.
Я явился в Следственный комитет всего лишь забрать бумаги на подпись, потому что Вика уже больше недели пребывала дома на больничном, как, впрочем, и я сам, так как моя рука все еще была недееспособна.
– Спрошу, – пообещал я без особого энтузиазма, и следователь в тон мне ответил «давай».
– А профсоюз? – От воспоминаний о Жильцове у меня заныл сустав.
