От Марины пахло человеческим и коровьим потом, кровью, навозом, но сквозь эти запахи все равно едва уловимо проступал собственный аромат девушки, уже знакомый, сладко-карамельный. Я понял, что в таком истинно природном, если можно так выразиться, сочетании запах девушки волновал меня почему-то гораздо сильнее, чем обычно.
Запах другой женщины неожиданно напомнил мне о Марго, хотя она пахла совсем по-другому – так пахнет морозный свежий воздух или миндальное мороженое, когда его вытаскиваешь из морозильной камеры и отдираешь этикетку, выпуская пар.
До недавнего времени я властвовал безраздельно над некоторыми едва уловимыми материями: запахом Марго, следами от ее мокрых ног в ванной, отпечатком ее щеки на моей подушке. И это было в каком-то смысле даже важнее, чем обладать ее телом. Уходя, она забрала само свое присутствие из моей жизни, и сейчас другая девушка мучительно больно напоминала мне о том, чего я лишился. Это был не обман, не хитрость, не двуличие. Это было вероломство.
Когда тебя обманывают, обидно, ты остаешься одиноким, растерянным, одураченным, но ты остаешься. Ты цел. Вероломство – это когда тебя по-настоящему взломали, как ломают хакеры защищенный аккаунт, как крушат замки́ полуночные воры, оставляя взамен дорогих вещей мусор и следы грязной обуви… Я понял, как пахнет вероломство. Вполне ощутимо: пылью, нежилым застоявшимся воздухом и немного сыростью из-за подтекающего унитаза. Напомнив мне запах Марго, Марина напомнила мне и этот душный затхлый дух, от которого перехватывало дыхание.
Вдруг я почувствовал довольно ощутимый удар в бок. Это Марина шарахнула меня локтем. Наконец я сообразил, в чем дело, разжал руки, и Марина выскользнула из моих объятий, посмотрев на меня строго через плечо, однако в ее глазах не было ни злости, ни возмущения, скорее удивление, мол, чего это я. Я и сам не понял, чего. Провал из реальности.
– Асфиксия, – сказала Марина, показывая на бездыханный мокрый труп новорожденного. Впрочем, это было понятно и так: голова теленка бездвижно лежала на полу, шея заломлена, синий распухший язык достал до пола.
– Бывает. Сложные роды. Но вы, девочки, все равно молодцы! Тут главное – мать спасти, – сказала леди Ди, которая все это время молча наблюдала, не приближаясь к загону.
Она развернулась на каблуках и пошла к выходу. У дверей обернулась:
– За бумагами по практике ко мне перед отъездом зайдите, я все подпишу.
– Может, искусственное дыхание? – крикнула Лейла вдогонку, но заместитель Валеева даже не оглянулась.
Лейла сидела на полу, разведя колени, не в силах оторвать взгляда от еще теплого материнским теплом тельца. Зато корова уже все знала: она медленно тяжело легла на соломенную подстилку, вздохнула и отвернулась носом в угол. Кто бы мне сказал, что животные глупее нас.
Лейла вытащила изо рта теленка слизь, вставила дыхательную трубку и резко подула.
– Пошли мыться, – устало обратилась к подруге Марина, отирая со лба пот.
Но Лейла надувала щеки, растирала теленку спину, набирала воздух и снова отчаянно дула.
– Это ее первый мертворожденный, – пояснила Марина, когда мы вышли из коровника, оставив Лейлу предаваться своему бесполезному делу. – Потом привыкаешь. Хотя, конечно, не совсем…
– У тебя, значит, не первый? – поинтересовался я.
– Нет, конечно, я же деревенская, – усмехнулась Марина. – Ты не заметил, что ли?
– Я не думал как-то.
– Ну-ну, не думал, – почему-то улыбнулась она. – У нас в семье еще пятеро детей. Я – самая старшая. Утром мама с братьями-сестрами, а я иду на двор: хрякам еды дам, кур выведу, покормлю. Корова тоже есть.
Теперь мне стало ясно, откуда эта преждевременная взрослость, самостоятельность, спокойствие – все, что может быть у человека только от земли и физического труда. Странно, мы встречались почти каждый день в течение всей моей практики, гуляли и выпивали, но только сегодня Марина вдруг рассказала о себе. Как я раньше умудрился не спрашивать? Воспользовавшись ее неожиданной откровенностью, я поинтересовался, почему они собрались уезжать в разгаре практики.
Марина остановилась и посмотрела на меня так, как будто хотела мысленно транслировать мне все, о чем думала, одним усилием взгляда. Она накинула пуховик прямо на голое мокрое тело, и ее заметно трясло от холода.
– В соседний колхоз просто переходим.
– Зачем?
– Надо.
– А зачем роды принимали?
– Как зачем? Роды начались – надо принимать. Корова тебя не спрашивает, куда ты там собрался или не собрался.
Марина посмотрела на меня, как на недоумка, царапнула своими не в меру серьезными глазами.
– Что-то вы чудите, по-моему, девчонки, – пожал плечами я. – И почему вам Диана практику ставит, а не Валеев? Он здесь вообще?
– Валеев-то?.. Зздесь.
– Тогда
– И так сойдет, – сердито бросила Марина и отвернулась.
Лейла догнала нас на полпути к дому Людмилы. Она вцепилась в руку подруги и тревожно сопела ей в плечо. Градус таинственности резко возрос: они общались своею излюбленной азбукой подмигиваний и исключительно усеченными конструкциями.
– Плохой знак, – сказала Лейла.
