Так продолжалось еще три дня. Когда болото опустело и там не осталось ни одной лилии и ни одного паука, Максвелл сделал потрясающее открытие. На несколько минут в день сквозь толстый слой облаков пробивалось солнце — редкий случай на Венере — и в это время происходило чудо. Илистая поверхность превращалась в море света. То, что Хоскинс продал ему, выдавая за драгоценные камни, лежало повсюду и сияло в солнечных лучах. Шариков вокруг было столько, сколько сухих листьев в осеннем лесу. Затем небо затягивалось облаками и удивительный огонь угасал.
— И что ты думаешь об этом? — спросил Паркс, удивленно озирающийся вокруг. — Это могут быть семена лилий?
— Вряд ли, — ответил Максвелл. — Они слишком легкие и хрупкие. Чтобы прорасти, семена должны пройти в землю. А эти штуки даже в воде плавают.
Наконец наступил последний день Праздника. Мужчины и женщины облачились в торжественные одежды из лилий. На них были венки, гирлянды и головные уборы из листьев. При этом они пили огромное количество занкры. Во второй половине дня они танцевали, а к вечеру хор пьяных голосов превратился в дикий вой. Затем ворота храма открылись и внутри загорелись факелы.
— Скоро друзья Хоскинса увидеть пир канкилона, — заметил Шан Ди.
Он был взволнован, словно сожалел о заключенной сделке.
— Нельзя жрецы позволять вас видеть, — предупредил он.
Максвелл и Паркс повторили свое обещание.
Примерно около полуночи они решили, что аборигены
уже настолько пьяны, что ничего не замечают. Максвелл и Паркс выскользнули из своей хижины и направились через поляну к храму, пытаясь не наступить на лежащих повсюду томбовианцев. Они остановились возле дверей храма и заглянули внутрь. Оргия была в самом разгаре. Они увидели пир. Двое служителей храма отрывали лапы канкилона и протягивали орущее существо жрецу. Высший жрец принимал канкилона и резкими движениями вырывал у него клыки. Он складывал клыки в корзину, стоящую у главного идола. Труп паука жрец бросал визжащим аборигенам. Начиналась возня, слышался крик разочарования, когда не успевший абориген видел, как более быстрый соплеменник вонзается зубами в мешок с ядом.
Паркс схватил Максвелла за руку.
— Я... Мне нужно вернуться в хижину, — задыхаясь, сказал он.
— Что случилось? — резко спросил Максвелл. — Не можешь смотреть? Мы же не слабонервные миссионеры.
— Э-это не то. Я забыл про укол. Смотри, как трясет. Ты оставайся. Я мигом.
Максвелл отпустил его. В этом не было ничего необычного, а он не хотел упустить ни одну деталь проводимого
ритуала. Он проводил взглядом исчезающего в темноте Паркса и начал поворачиваться обратно к храму.
Он не закончил поворот. Его обхватила сильная рука, а вокруг ног обвилась чужая нога. По плоским ступням он понял, что попал в лапы томбовианца. Затем он услышал насмешливый голос. Это был голос Шана Ди. Шан Ди был очень пьян. От него воняло занкрой.
— Землянин хотеть длинную жизнь, да? — с насмешкой спросил абориген. — Окей, окей. Землянин получать долгую жизнь. Землянин получать сок канкилона.
Максвелл почувствовал, как под дикий хохот обезумевшего томбовианца, его тянут назад. На его лице оказалось волосатое нечто. Он не мог дышать. Он отбивался и попытался закричать. Шан Ди именно этого и хотел. Зубы Максвелла прорвали мягкий мешок с ядом канкилона. В рот полилась отвратительная, вызывающая тошноту маслянистая жидкость. Она лилась по щекам и плечам. Максвелл чувствовал себя оскверненным и грязным. Он хотел умереть на месте. А затем с ним что-то произошло.
В одно мгновение исчезли и тошнота, и отвращение. На их место пришло возбуждение, экстаз, которого он никогда не испытывал. Он больше не был больным человеком и никогда им не станет. Он был силен и здоров — чемпион среди чемпионов. Жизнь была прекрасна. Он должен был выразить это чувство. Максвелл издал боевой клич, потрясший поляну. Затем всё закружилось. Огни то загорались, то потухали. Крики внутри храма стихли, как будто он оказался далеко от них. Больше Максвелл ничего не помнил.
Он проснулся, когда зарождалось утро следующего дня. Он лежал лицом на земле за пределами храма. Какое-то время он не шевелился, ожидая приступа головной боли. Ужасная интоксикация, о которой он вспомнил, должна была принести с собой головную боль, причем самую ужасную. Но голова не болела. Не было неприятного вкуса во рту. Максвеллу пришлось признать, что чувствует он себя хорошо, что в сложившихся обстоятельствах было унизительным. Он даже подумал о том, не сошел ли он с ума. Он осторожно встал, ожидая появления судорог. Дрожи не было. Он был совершенно здоров. Он перестал волноваться и быстро вскочил на ноги, тут же пожалев об этом. Его голова обо что-то ударилось, после чего сразу последовал грохот. Он удивленно уставился на то, что упало. Это были три палки, концы которых были связаны веревкой. На него с мертвой улыбкой уставился череп. Ночью кто-то построил над ним эту конструкцию — предупреждение о том, что он табу, что он проклят!
