Вместо трапезной князья направились в светелку Михаила Ивановича, где тот отворил крышку бюро, вытянул один из ящиков, извлек из него толстенную стопку бумаги и положил перед Зверевым.
— Вот, взвесь, сколько от безделья бумаги напортил.
Андрей заглянул наугад на страницу из середины:
«…надлежит дубы молодые высаживать, дабы, вырастая, те дозорам укрытие от солнца доставляли. Поднимаясь же наверх, дозоры изрядно во все стороны степь просматривали и быстрее ворога обнаружить могли…»
Зверев глянул дальше:
«…Расставлять сообразно местности, но не далее семи верст, дабы пищальный выстрел услышать могли и на помощь заставе соседней прийти».
Он пролистнул еще:
«…пятьдесят верст, дабы всадник без сменного коня за переход одолевал легко. На дымы же сыросоломные полагаться в сем деле не след, ибо в ненастье оные и вблизи не разглядеть вовсе».
— Что это, Михаил Иванович?
— Вот, Андрей Васильевич, исходя из опыта своего долгого наставление для порубежников сочинить пробовал. «Приговор о станичной и сторожевой службе» опус сей нарек.
— Так это… — Зверев потер виски, унимая боль. — Именно это и надо государю показывать! Типографий в Москве и слободе Александровской ныне изрядно. Отпечатать, новикам и отрокам, стрельцам раздать. Чтобы не на своей шкуре опыта набирались, а готовую науку использовали.
— Вот и я о сем же помыслил, — кивнул Воротынский. — Так одобряешь задумку мою?
— Еще как! Жалко, не скопировать себе, чтобы почитать по дороге.
— Да, еще многое написать надобно, — согласился Михаил Иванович. — Как закончу, велю переписать. Писцов здесь изрядно, перенесут чисто и опрятно. Глядишь, и от меня польза какая святой Руси останется.
— Останется, — кивнул Андрей и понял, что сейчас самое время задать вопрос, который мучил его все последние месяцы: — Скажи, княже, а ты и вправду злоумышлял против государя али наговор это чей-то?
— Будь моя воля, — Воротынский понизил голос, — Иоанн ныне уж лет пять в келье на островах Соловецких Писание бы изучал. Жаль, не сложилось.
— Но почему? Отчего ты столь жесток к царю нашему? Он же радеет, сколько сил есть, о пользе для страны нашей!
— Нечто ты об Уложении о вотчинах княжеских не слыхал, княже? — недобро хмыкнул Воротынский. — О том, что нам с тобой земли свои продавать воспрещается? Что по наследству передать их мы не можем? На что нам такой государь, что волю нашу душит, сколько у него сил есть? — чуть не дословно повторил князь слова Зверева. — Мало того, по уложению сему все разряды земельные о собственности Иоанн повелел пересмотреть аж с дедовских времен!!! Что же мы, терпеть сие должны? Он у нас родовые земли забирает — а мы ему кланяться обязаны?! — Кулак Воротынского опустился на столешницу с такой силой, что чуть не выломал ее из бюро.
— Как это: по наследству запрещено передавать? — У Андрея у самого екнуло в груди. Получалось, что после его смерти Полина, обе дочери и сын окажутся нищими и бездомными?
— По уложению царскому, у вдов и дочерей княжеских поместья в казну изымаются обязательно, и по царскому изволению за то им откуп дается или нет. Племянникам же и братьям наследовать лишь по прямому царскому изволению разрешается…
— Ага… — Зверев сразу вспомнил, что у него, в отличие от князя Воротынского, есть сын. Наследник. Правда, Полине княжество досталось по женской линии, а значит — новое Уложение может объявить такое наследование незаконным и оставить его без поместья, без разряда в боярской книге, без крепостных и без титула.
Ничего себе, закончики!
В исторических справочниках наверняка будет написано что-то о формировании самодержавия и установлении вертикали власти, и о благе единоначалия для страны. Вот только каково самим оказаться под катком такого «блага» и «формирования»!
— Отчего же ты сам, Михаил Иванович, за Иоанна вступился, когда тот на смертном одре лежал? Кроме нас с тобой, почитай, защитников у него и не было! А теперь — сам же извести пытаешься?
