– Вещь просто замечательная, я видел такие в Нью-Йорке, но не стоит утруждаться.
– У любого мужчины должен быть красивый свитер.
Рамон понял, что не отвертится, и подумал: наверное, это какой-то местный обычай, отказываться невежливо. Оба встали, Тереза вручила Хелене листок бумаги и карандаш и достала сантиметр.
– Подними руки, я сниму мерки. Так, восемьдесят шесть… какой-то ты худосочный, дружок.
– Ты могла бы повторить вслед за Дон Кихотом: «Я снова чувствую каблуками ребра Росинанта»[128].
Тереза попросила Рамона согнуть руку и измерила длину от плеча до запястья, от подмышки до бедра и талию. Хелена записала все цифры.
– Кожа да кости! А ведь аппетит у тебя на зависть любому.
– Видела бы ты, каким я был совсем недавно. Йозеф уже несколько дней меня не взвешивал, а я за месяц набрал пять кило.
– Кто такой Людвик?
Началось потепление, и снег растаял. Рамон и Хелена отправились на прогулку, дошли до края делянки, где лежали сложенные в гигантскую поленницу стволы елей, и сели. Он устроился на самом верху, она – «этажом» ниже, они курили одну сигарету на двоих, слушали визг пил, стук топоров и крики лесорубов, возвращавшихся с обеда. Бледное солнце пробивалось сквозь кроны сосен, согревая им лица.
– Мой дружок. Учится в Праге. Вернется сюда летом.
– На каком факультете?
– На журналистике.
– Он и правда твой… дружок?
– Единственный, других не было.
– Ты с ним спишь?
– Случается.
– Это как-то странно.
– Почему?
– Он ведь сын Терезы.
– Вот ты о чем. Тереза мне не мать, а Людвик не брат. Она – вторая жена моего отца. Я действительно считаю Терезу своей матерью, но признаю, что, на взгляд постороннего человека, это выглядит диковато.
– Ты в него влюблена?
– Зачем тебе это знать?
Рамон не ответил. Хелена повернула голову и посмотрела на него снизу вверх: он сделал последнюю глубокую затяжку, едва не обжег пальцы и затушил окурок.
– Мы напоминаем пожилых супругов, знаем друг друга с незапамятных времен. Нам на роду было написано встретиться, – пояснила она.
– А что твоя мать?
– Моя мать? Она исчезла. Очень давно.
