— Зелёнка! Лекарство такое, — ответил тот равнодушно, будто ему никакого дела до этих клякс не было. Видно, не из-за них он ревел.
— А ты больной разве?
— Я не больной. Это Мишка больной.
— Какой Мишка? Щука длинноногая?
— Да нет! — возмущённо замахал руками мальчишка. — Мишка. Товарищ мой. Друг, в общем. Он больной. Я пришёл к нему до школы, а он лежит на кровати весь зелёный. Вот такой, — мальчишка показал на своё лицо. — Ему доктор зелёнку выписал. А он расстроился. Я говорю: «Ты же не девчонка! Это они из-за своей красоты расстраиваются, а ты чего?» А он говорит: «Хорошо тебе, ты не зелёный, а был бы, как я, узнал бы». Сам такой грустный стал, отвернулся к стенке и молчит. Я говорю: «Пожалуйста, хочешь, я тоже зелёный стану, тебе будет веселей?» А он повернулся и говорит: «Конечно, вдвоём веселей». Я и намазался.
— А он что?
— Улыбается теперь. Весёлый лежит. Посмотрим друг на друга и расхохочемся. А доктор говорит, когда человек смеётся, то быстрей поправляется, а когда плачет, то долго болеет.
— Здорово ты придумал, как товарища быстрей вылечить.
— Конечно, здорово. В школу пришёл, там тоже хохочут, а Нина Иванна чуть из класса не выставила. Безобразие, говорит.
— А ты бы ей объяснил.
— Я объяснил. Тогда она говорит: «Значит, ты из солидарности намазался? Раз из солидарности, можно простить, только садись на первую парту к Щукину, а то все ребята на тебя оглядываются». Я на задней парте сижу. У меня, знаешь, какое зрение? Никто не видит, а я вижу. Я бы и дальше мог сидеть, но дальше стенка. Ни у кого нет таких глаз!
— Опять хвалишься?
Мальчишка замолчал.
— А к какому Щукину на первую парту? К тому самому?
— К тому, — и мальчишка вздохнул. — Если бы Мишка был здоровый, мы бы Щуку живо скрутили. А я Мишке даже не расскажу про это, а то он опять грустный станет. Ну, ничего, я один тоже Щуку скручу.
И мальчишка замер, смолк. Сидит и не шевелится, словно каменный, и смотрит на репейник, который около забора примостился. Только, так смотрит, будто не видит ни репейника, ни забора — ничего.
— Ты что? — тронул его Лёвка.
А он не поворачивается к нему, будто Лёвка его и не трогал, смотрит и смотрит на репейник, а сам не видит его.
— Ты из-за Щуки плакал, да?
Мальчишка замотал головой.
— Не-ет. Щука говорит: «Погоди, убью!» Ну и пускай убивает, что мне, жалко, что ли? Буду я из-за этого плакать!
— А из-за чего?
Зелёные кляксы вдруг зашевелились, глаза быстро-быстро заморгали, и мальчишка резко повернулся носом к брёвнам.
— Я… из-за Богатыря. И ещё зачем Нина Иванна поверила.
— Кому поверила?
— Шишке.
— Какой шишке?
— Железной, кроватной шишке поверила. А это неправда! Неправда!
Мальчишка так же резко повернулся к Лёвке. Он, видно, забыл, что снова ревёт. Слёзы катились по зелёным кляксам легко и свободно. А глаза у него были какие-то очень хорошие. Посмотришь в них — и сразу видно, что мальчишка не врёт. Наверно, Нина Иванна забыла посмотреть в мальчишкины глаза, поэтому и поверила неправде.
Сжав кулаки, мальчишка всё время повторял: «Неправда! Неправда! Неправда!», будто одно-единственное это слово могло всё объяснить и рассказать Лёвке.
А оно, действительно, что-то рассказало, это одно-единственное слово. Лёвка понял, что нужно немедленно, прямо вот сейчас заступиться за мальчишку во что бы то ни стало.
— Айда, айда к Нине Иванне, — потянул Лёвка его за руку. — Мы объясним! Мы докажем!
Он не знал, что и как будет доказывать и объяснять, но знал, что объяснять и доказывать надо, просто необходимо. Мальчишка обрадовался.
— Айда! Только ты сними… эту… свою… сними… — и он показал на футбольный мяч.
Лёвка осёкся, вздохнул и сейчас же отпустил мальчишкину руку.
— А как по-твоему, вечер уже скоро?
— Скоро! Конечно! Уже совсем вечер.
— Совсем? — Лёвка испуганно огляделся, — нет, ещё не совсем.
Ну как он пойдёт к Нине Иванне с этим мячом? Ей-то он не может сказать, что они к Новому году готовятся. Она же догадается, что он врёт.
Мальчишка ждал, глядел на него преданно и доверчиво. А Лёвка мялся.
— Знаешь что?.. Слушай, сбегай в одно место, а? Снеси записку.
Глаза мальчишки потускнели. Он снова отвернулся, но больше уже не плакал.
— Я думал, ты правда хочешь к Нине Иванне идти, а ты…
— Да, правда хочу, мы обязательно пойдём, только сначала… Ну, понимаешь, я не могу тебе сейчас рассказать всё.
Мальчишка обернулся, внимательно и серьёзно посмотрел на мяч.
— Я не могу его снять… пока.
— Почему?
— Это тайна!
— Какая тайна?
— Страшная. Если я тебе сейчас расскажу, то четыре человека из беды не выйдут.
— Это сказка такая к Новому году?
— Ага.
— Врёшь!
— Хочешь честное пионерское сто раз дам?
— Сто раз?
Мальчишка вдруг заулыбался. Честному пионерскому он верил. Он никак не мог дождаться того времени, когда, наконец, сам будет давать честное пионерское. Так хотелось, чтобы скорее это время пришло.
— Давай записку, — грустно сказал мальчишка, — что мне, снести жалко, что ли?
Но ведь записки у Лёвки ещё не было, её нужно было написать. Мальчишка дал ему и бумагу, и карандаш.
— Ты умеешь от девчонок отвязываться?
— Чего?
