Фань почувствовал, что ему не следует переспрашивать. Он молча слушал звуки флейты, но Ван сказал в сердцах:
— Перестань, Ши. Ты дудишь с утра до ночи. Я устал от твоей флейты.
Слепой мальчик оборвал мелодию. Ван тосковал по своей кузнице, когда слышал песни, которые мальчик играл там, во дворе. Ши знал это и поэтому не обиделся.
— Как он красиво играет! — сказал Фань. — Подождите, у меня как будто есть мешочек риса, быть может, он вам пригодится.
— День сегодня хорошо начинается, Ши, — сказал Ван, испытывая какую-то неловкость от великодушия незнакомца. — Благодарим вас, господин. Счастливого пути! — И тихо добавил — Поклонитесь от нас Ханбалыку.
Широкая дорога, с обеих сторон обсаженная деревьями, была разъезжена. Солнце поднялось уже высоко и нещадно жгло согнутые спины крестьян, которые шли за тяжелым плугом или сажали зеленые ростки риса.
На холме, возвышавшемся над равниной, виднелись палатки воинского лагеря. Их было так много, что Фань не смог их сосчитать. На лугах паслись лошади. Отряд всадников, вооруженных луками, галопом скакал взад и вперед вдоль дороги, упражняясь под руководством сотника в резких поворотах. Всадники на всем скаку рывком натягивали поводья так, что кони, взвившись на дыбы, поворачивались на задних ногах и тут же стрелой мчались в противоположном направлении.
У большого, богатого шатра, покрытого звериными шкурами, стоял военачальник и наблюдал за упражнениями всадников.
Во время своих странствий Фань часто видел воинские лагеря. Они неизменно располагались милях в четырех-пяти от больших городов: воины всегда находились в боевой готовности и в любую минуту могли выступить. Монгольские и катайские солдаты защищали власть Хубилай-хана, причем катайцев из южных провинций обязательно посылали на север, за несколько тысяч ли от родных мест, а катайцев с севера отправляли на юг. Кроме того, каждые два года происходили перемещения военачальников.
Многое из того, что видел Фань, заставляло его задуматься. Какая бездна скрытого страдания! Фань никак не мог забыть утреннюю встречу, хотя не сумел бы даже объяснить, чем она его так взволновала, — то ли игрой слепого мальчика, то ли мрачным лицом его поводыря, изуродованным клеймом.
Шерсть коней блестела словно шелк. Всадники так близко проскакали мимо него, что он смог разглядеть их лица и убедиться, что все они увлечены боевой игрой.
Быть может, ему лучше выбросить наконечники из своей сумы? Катайцам ведь строго запрещено носить оружие.
Когда Фань миновал всадников, у него на душе стало легче. К обеду он попал в маленький городок и заказал себе в харчевне княжеский завтрак: рис, утку, мясной паштет, бамбуковые побеги и корни лотоса. С тоской подумал он о Матео. Совесть его была нечиста оттого, что он так легко тратит деньги.
«Не сердись, Хозяин, — проговорил он про себя. — Сегодня вечером я достану бесплатную курочку и покрою этот расход».
Чем ближе подъезжал Фань к столице, тем труднее ему было совладать с собой. Как он ни старался, мысли его вновь и вновь возвращались к рубинам и деньгам. И в его разговорах с мертвым Матео все сильнее звучал упрек. «Ты мог бы теперь ехать рядом со мной, а вместо этого ты умер, а перед смертью сказал: «Возьми, сколько тебе надо…» Что мне делать, если жизнь так дорога? Сам видишь, съел простой обед, и уже нет изрядной суммы. Я еду в Ханбалык, чтобы выполнить твой приказ. Но ведь о своем будущем мне тоже надо позаботиться. Ну, сам скажи, Хозяин, разве я не должен позаботиться о своем будущем?»
В уединенном местечке Фань снова вытащил деньги и рубины и с озабоченным лицом принялся их делить: три четверти он отложил себе, а четверть оставил Ашиме. Потом он украл по дороге курочку, поджарил ее на костре и, досыта наевшись, лег спать под открытым небом, между лошадью и мулом. Он тут же заснул, но спал неспокойно.
Фаня мучил ужасный сон. Ему приснилось, что ночью на него напали разбойники и утащили его в пещеру. Там лежали деньги и рубины. Главарь шайки был огромного роста, а когда он сорвал со своего лица черный платок, Фань узнал в нем Матео. Матео насмешливо захохотал и сказал грозным голосом: «Ты все это украл, Хозяйчик! Теперь будешь стоять у позорного столба».
Фань проснулся до восхода солнца. Притаившись за спиной мула, он чуть приподнялся и оглядел поля, еще затянутые дымкой тумана. Потом он дрожащими руками ощупал грудь и кушак. Деньги и рубины были на месте. С облегчением вздохнув, он встал и начал собираться в путь.
К вечеру Фань добрался до пригорода Ханбалыка. Это было на следующий день после убийства Ахмеда. Весть о ночных событиях передавалась из уст в уста и вызывала всеобщее ликование. Ремесленники и торговцы группами стояли на улицах или собирались во дворах и чайных домиках, чтобы услышать во всех подробностях историю смерти Ахмеда.
