– Они только что прибыли из Венеции, мадемуазель, в сопровождении двух синьоров, и я обрадовалась, наконец-то снова увидев христианские лица. Вот только зачем они здесь? Надо быть умалишенными, чтобы явиться в замок по доброй воле! И все же, судя по веселому настроению, никто их не принуждал к путешествию.
– Может быть, их взяли в плен? – предположила Эмили.
– В плен? – переспросила Аннет. – Нет, мадемуазель, ни за что. Я хорошо помню, как одна из дам несколько раз навещала синьора Монтони в Венеции. Поговаривали, хотя я не верю, что синьор предпочитает ее больше, чем следует. «Тогда зачем ее приглашать в дом госпожи?» – спросила я тогда, и Людовико согласился, хотя и посмотрел так, как будто что-то знает.
Эмили попросила Аннет выяснить о дамах все, что можно, и сменила тему, заговорив о далекой Франции.
– Ах, мадемуазель, мы больше никогда не увидим родину! – со слезами на глазах воскликнула Аннет.
Эмили попыталась утешить добрую девушку и вселить надежду, которой не испытывала сама.
– Как, мадемуазель, вы смогли покинуть Францию и месье Валанкура? – рыдая, спросила Аннет. – Если бы Людовико жил во Франции, я ни за что на свете не уехала бы оттуда.
– Тогда зачем сожалеешь о родине? – спросила Эмили, пытаясь улыбнуться. – Ведь если бы ты осталась там, то никогда не встретила бы своего Людовико.
– Ах, мадемуазель! Единственное, чего я хочу, это вырваться из ужасного замка и служить вам во Франции, а больше ничего!
– Спасибо за преданность, добрая Аннет. Надеюсь, придет время, когда ты с удовольствием вспомнишь, как выразила это желание.
Аннет ушла, а Эмили обратилась за утешением к поэтическим образам, но опять ощутила, что внешние обстоятельства мешают чтению: даже для абстрактных радостей была необходима сила духа. Энтузиазм гения в эту минуту показался ей холодным и пустым. Глядя в открытую книгу, Эмили воскликнула:
– Неужели эти строки когда-то внушали мне глубокий восторг? Где же таится очарование? Неужели оно жило вовсе не в воображении поэта, а в моем сознании? Наверное, и там и там, – ответила она себе. – Но воодушевление поэта напрасно, если ум читателя не настроен таким же образом, пусть даже и уступает ему в силе.
Хотелось продолжить отвлеченные размышления, чтобы не думать о тяжелых проблемах, однако оказалось, что мысли не поддаются управлению, упрямо возвращаясь к нынешней ситуации.
Вечером, не желая выходить на террасу и терпеть бесцеремонные взгляды приспешников Монтони, Эмили решила прогуляться по галерее, где располагалась ее комната. Дойдя до дальнего конца, она услышала звуки пира и смех, непохожие на приличное гулянье, а скорее напоминающие оргию. Шум доносился из той части замка, где обычно обитал Монтони. Буйное веселье всего лишь через несколько дней после смерти жены болезненно поразило Эмили, хотя поведение синьора вполне сочеталось с его характером.
Прислушавшись, Эмили отчетливо различила женские голоса и утвердилась в худших предположениях относительно синьоры Ливоны и ее спутниц. Ясно, что те оказались здесь не по принуждению, а по доброй воле. Эмили живо представила, что находится в дикой, неприступной горной местности в окружении мужчин, которых считала разбойниками, их непотребных подруг и сцен разврата, от которых в ужасе отворачивалась душа. В этот миг настоящее и будущее открылись ее мысленному взору, образ Валанкура померк, а решимость сменилась страхом. Эмили поняла, какую кару готовил ей Монтони, и, испугавшись безжалостной мести, твердо решила отказаться от поместий, как только синьор снова призовет ее к себе для рокового разговора, а взамен получить свободу и безопасность. Однако воспоминание о Валанкуре прокралось в сердце и снова погрузило ее в сомнения.
Эмили продолжала ходить по галерее до тех пор, пока меланхоличный вечерний свет не заглянул в витражные окна и не окрасил темные дубовые панели в теплые оттенки; длинный коридор погрузился во мрак, нарушаемый лишь светлым пятном окна в конце.
В эту уединенную часть замка время от времени глухо доносились взрывы хохота, после которых тишина казалась еще более зловещей. И все же возвращаться в свою комнату не хотелось, и Эмили продолжала прогуливаться по галерее. Проходя мимо комнаты, где однажды она осмелилась сдернуть покрывало и увидела картину столь ужасную, что впредь не могла вспомнить об этом без содрогания, Эмили внезапно задумалась: поведение Монтони теперь вселяло страх еще более острый, чем прежде. Она поспешила покинуть галерею, пока еще оставались силы, как вдруг услышала за спиной шаги. Решив, что это возвращается Аннет, Эмили обернулась, разглядела в темноте высокую фигуру, и ужас подступил с новой силой. А уже в следующий миг она ощутила себя в крепких объятиях и услышала глубокий голос:
– Это я. Что вас так встревожило?
Она попыталась заглянуть в лицо, однако пробивавшийся через окно в конце галереи слабый свет не позволял ей различить черты.
– Кем бы вы ни были, – дрожащим голосом произнесла Эмили, – ради бога, отпустите!
