В один прекрасный вечер, сменивший знойный душный день, Эмилия наконец решилась пойти гулять, хотя знала, что Бертран непременно будет сопровождать ее; вместе с Маделиной она вышла из хижины. Бертран пошел за ними, но позволил ей выбрать направление прогулки. Пора была прохладная, тихая; Эмилия с восхищением оглядывала красивую местность. Как прелестна была яркая синева небес! Окрашивая верхние слои воздуха, она постепенно бледнела книзу и наконец сливалась с шафранным сиянием на горизонте. Не менее прелестны были разнообразные, теплые тона Апеннин в то время, как солнце кидало свои пламенные лучи на изрытую поверхность.
Эмилия держалась течения реки и шла под тенью деревьев, нависших над ее зеленеющими берегами. На противоположных берегах пастбища оживлялись стадами скота чудного сливочного цвета, а за пастбищами виднелись апельсинные и лимонные рощи, густо усеянные золотистыми плодами. Эмилия шла, направляясь к морю, отражавшему, горячее сияние заката; скалы и утесы, возвышавшиеся на его берегах, были окрашены пурпуром последних солнечных лучей. Долина заканчивалась справа высоким мысом, вершина которого, господствующая над волнами, была увенчана развалинами древней башни, служившей теперь для береговых сигналов; ее полуразрушенные зубцы и распростертые крылья какой-то морской птицы, кружившейся над нею, все еще озарялись отраженными лучами солнца, хотя диск его уже опустился за горизонт, между тем как нижняя часть руин и скала, на которую она опиралась, потонули в серых сумеречных тенях.
Достигнув этого мыса, Эмилия с каким-то восторженным наслаждением смотрела на утесы, тянувшиеся по обе стороны пустынных берегов; некоторые были покрыты рощами сосен, а другие представляли обнаженные кручи голого сероватого мрамора, лишь местами поросшего миртой и ароматическими травами. Море словно уснуло в безмятежном покое; ровная зыбь с тихим ропотом замирала на береговом песке, а в гладкой поверхности моря отражались в смягченной красе румяные облачка заката.
Эмилия, глядя на океан, вспоминала о Франции, о былых временах и желала, — о! как горячо, как тщетно желала! — чтобы волны эти унесли ее к далекой родной отчизне!
«Ах, этот корабль, — думала она, — что так величественно скользит мимо с его высокими парусами, отражающимися в воде, — быть может, он плывет во Францию! Счастливое, счастливое судно!»
Она пристально следила за ним с умиленным чувством, пока серые сумерки не затуманили даль и не скрыли его из виду. Меланхолический плеск волн у ног ее еще более разнежил ее сердце и вызвал у нее слезы; плеск волн был единственный звук, нарушавший тишину вечернего часа.
Но вот, пройдя немного по извилистой береговой полосе, она вдруг услышала хор голосов, пронесшийся в воздухе. Эмилия остановилась послушать, однако не желая, чтобы поющие ее увидели, и впервые обернулась назад на Бертрана, своего сторожа, который следовал за нею на некотором расстоянии в сопровождении еще какого-то лица. Успокоенная этим обстоятельством, она пошла дальше по направлению звуков, которые как будто неслись из скалистого мыса, вдававшегося в береговую полосу.
Эмилия ускорила шаги и, обойдя скалу, увидела в обширной бухте внизу, осененной лесом от самого края береговой полосы до вершины скал, две группы крестьян: одна разместилась под тенью деревьев, а другая стояла у самой воды вокруг поющей девушки, которая держала в руках гирлянду цветов, как будто собираясь бросить ее в волны.
Эмилия, внимательно прислушавшись, услыхала следующую песню-воззвание на чистом, изящном тосканском наречии с аккомпанементом нескольких музыкальных инструментов:
К МОРСКОЙ НИМФЕ
Последние слова были подхвачены хором, гирлянду цветов бросили в волны, и хор, постепенно замирая, наконец умолк.
— Что это такое, Маделина? — спросила Эмилия, пробуждаясь от приятного трепета, навеянного музыкой.
— Нынче канун праздника, синьора, — объяснила Маделина, — и вот крестьяне забавляются всякими играми.
— Но они упоминают о морской нимфе, — заметила Эмилия, — какая связь между нимфой и этими добрыми людьми?
