Одно из краеугольных произведений литературного сборника "Анти Классика", почти бездиалоговый роман Грушницкого "Удовольствие есть наказание" ставит перед читателем важнейшие нравственно-мировоззренческие вопросы – о существовании веры, сути совести, физическом грехе и об искуплении этого греха через страдание. Рассмотрение безумного разума-призрака, безобразной мечты о любви, завладевшей умом Роджера Валентайна в самом холодном и пустынном городе на свете, составляет важную часть этой короткой, соединившей в себе несколько жанров книге. Задуманный как "романчик в семи главах" роман Грушницкого предстаёт перед читателем интересным художественно-философским исследованием человеческого начала, атеистической комедией о смерти и воскрешении души. Содержит нецензурную брань.
В этом городе танков всегда бывают такие пустые холодные улочки, вы просто их не замечаете. И, поверьте, таких, как вы, много. Вы лишь снуёте по останкам былой цивилизации, даже не задумываясь о том, что же было раньше в этих стенах.
И вправду здесь никого не осталось, кроме самых отъявленных идиотов, желающих хоть как‑то определить себя в этом мире. Именно жители Града‑Танка слушают "Шутку" Баха, а в умах у них – лишь заложническая мысль по поводу её содержания, отражающегося на нотах этого шедевра. Здесь люди привыкли слушать рэп, заполняя им отсутствие серого вещества. Жаль про это говорить, но коли это и правда происходит, отчего бы не написать? У меня, как у рассказчика, всё ещё остаётся предчувствие надежды, которая только и помогает выжить в этих каменных джунглях, поглотивших весь мир, кроме самых живых участков, которые, впрочем, никто и не видел вовсе.
Джунгли эти обычно строятся буквой "П", ограждающей жильцов от посторонних глаз. Они же думают, что постоянно чьи‑то глаза норовят заглянуть, юркнуть под кожу и всё там выведать! Глуповато, конечно, но на таких идиотах всё‑таки держится мир. И давайте не будем этого отрицать. Ведь, как отрицать очевидное? Но это стадо обожает конспирировать, так что мы и понаблюдаем за этим, возможно. Мерещится ли им это, или их серьёзно поглотила воронка безумия – мне это предстоит узнать. В этих П‑шках постоянно раздаются шаги очередных дебилов, возомнивших себя королями мира, которым не писаны законы общества. Хотя, признаюсь, вряд ли их можно отнести к обществу. Разве только к каким‑нибудь выродкам, разбивающим очки. Очки, ибо человеку даже зрячему, я считаю, нужны очки, чтобы увидеть, наконец, всё то, что он натворил в этом безбожном мире.
Но не терплю я людей, носящих очки с фальшивыми линзами. Именно с такими линзами в очках и ходит наша героиня.
Зовут её Элис. Родители решили, что Алиса – слишком заезженное имя, поэтому выкручивались, как только могли выкрутиться родители в подобной ситуации. Родители Элис –отдельная история. Отец был родной, а вот "мать" – мачеха. У отца были нарочито русские черты лица. Даже как‑то слишком его лицо было славянским. Мать же была не то башкиркой, не то узбечкой – об этом история умалчивает. У них обоих были светлые голубые глаза, но дочурка почему‑то "унаследовала" зелёные. Чудо, не иначе! Их тёмные волосы перешли и к Элис. Но она была странной брюнеткой – под отблесками Солнца её волосы отдавали рыжинкой, если так вообще можно сказать. При всей своей красоте она совершенно не имела самооценки при себе.
Оттого и развилось будто бы даже маниакальное пристрастие к парням, не шибко привлекательным, да и не шибко хорошим по своей собственной натуре, которая, как известно, определяет саму сущность человека. Элис – красивый человек, признаюсь. Она может сколько угодно жаловаться на то, что жирна и затягивать потуже пояса, но ведь хорошего человека должно быть много, не так ли? При этом она обладала довольно накачанными икроножными мышцами, посмотрев на которые, любой человек сделал бы вид, что видит женские ноги, хотя перед ним виднелись бы отчётливые мужские черты. На этих мужских ногах держалось это расцвётшее тело с прорисовывающейся талией, с округлыми грудями, на которые бы посмотрел любой девственник‑инцел. Впрочем, это лирическое отступление про её округлости, наверное, здесь ни к чему. Разве что какой‑нибудь анатом захочет в точности воспроизвести мою героиню.
