Когда мы собираемся уходить, Революция порывается убрать посуду, но уборщица вдруг подскакивает к нам и вырывает из ее рук грязные тарелки.
– Хочешь отнять у меня работу? – шипит она, вытаращив глаза. – Попробуй еще раз и пожалеешь!
– Дуга! – только и находит что сказать Революция.
Она шмыгает красивым носиком – ей обидно.
Но спустя мгновение все забывает.
Мы выходим на улицу, дождь так же идет, не переставая. К остановке подъезжает маршрутка, почему-то задом. Мы поднимаемся в салон. Я плачу за проезд, потом сажусь с Революцией сразу за водилой.
Маршрутка трогается с места. Пожилой узбек одной рукой держит руль, в другой у него микрофон. Кажется, сейчас он будет петь. Но нет. Вместо этого водила, глядя в зеркало заднего вида, бубнит несуразное:
– Нол ситмой, нол ситмой, первий я.
– Слушаю, первый, говори, – сквозь шипение и треск доходит ответ.
– Как иехат фпирийот? – выдавливает водила.
– Что? Повтори вопрос, – не понимает невидимый собеседник.
– КАК ИЕХАТ ФПИРИЙОТ?
– Ты там, бляхо, что, долбанулся, первый? – голос раздраженно набирает обороты. – Что значит фпирийот?
– Нол ситмой… нол ситмой… – снова заводит пластинку узбек.
– ДА, БЛИН, Я НОЛЬ СЕДЬМОЙ! ДАЛЬШЕ ШТО?
– Как иехат?.. Куда иехат?.. Э-э-э-э-э…
– ГОВОРИ ТОЛКОМ, ЧЕРТ НЕРУССКИЙ!! ЖОПА НА КОЛЕСАХ!!!
– Задм иеду! Как фпирийот иехат?
Революция, глядя в окно, молчит. Я тоже помалкиваю. Зато справа от нас переговариваются две разукрашенные девицы:
– По радио сказали: Волочкова написала книгу.
– Вау! Не может быть!
– Я те говорю! Называется «Волочкова и бал».
– Нет!
– Не веришь?
– И кто?
– Что кто?
– Ну, кто ее… того?
Темнеет. Когда мы с Революцией проходим мимо торгового центра, нам всучивают бесплатную газетку. «Вестник Единой России».
– Блин! – кривлюсь я, прочитав название.
– Взял, тепегь неси, – говорит Революция.
– Ну уж нет! – верчу я головой в поисках урны.
– Вот дугачок, – тихо смеется Революция.
Так мы доходим до ее дома. Замираем у парадной.
– А сегодня Валуева избили, – вспоминаю я.
– Зачем? – удивляется она.
Я пожимаю плечами. Наверное, так было нужно.
– Я тебе нгавлюсь? – вдруг спрашивает Революция, глядя на меня своими большими глазами.
Я едва не падаю от такого вопроса. Она еще спрашивает!
– Да я тебя уже двенадцать раундов… тьфу ты… лет люблю, а ты говоришь такое! Вот дура!
– Дуга! Дуга! – Она невысоко подпрыгивает.
Быстрым шагом я иду к метро. Мне нужно успеть на последнюю электричку. На ходу я замечаю, что сжимаю в руке газету. Остановившись под фонарем, разворачиваю «Вестник Единой России». На развороте красуется Николай Валуев. «Голосуй или проиграешь!» – гласят слова под фотографией.
– Свят, свят, свят, – бормочу я, комкая газетенку.
Через двадцать минут я сижу в электричке, которую подали к перрону то ли передом, то ли задом.
Надо бы проснуться, но я боюсь, что это не сон.
– Я писатель, пойми! – Глаза Горидзе наполнились горячей влагой. – Подумать не могу, что исписался! Страшно становится, когда представлю такое. Ни слова больше, ни мысли. Один бред сплошной и мутота! Боль! Это похлеще ада, брат. Ты не знаешь, что такое писательский ад.
Геннадий снова разлил по рюмкам. Они сидели на кухне у Горидзе и пили третий день.
– Я исписался, брат! – повторял Горидзе с тоской. – Мне нужна тема, крохотный образ! Любой, хоть говяненький, пусть неправдоподобный! Я слеплю из него конфетку!
– Что тебе, тем мало? – удивился Геннадий.
Горидзе пьяно помотал башкой.
– Тем много, – сказал он. – Но ни одна уже не трогает меня. Я выдохся. Все, пиздец.
Ему показалось, что Геннадий усмехается. Что он снисходителен к его словам.
– Ты это… – Горидзе погрозил корявым указательным пальцем.
– Может, шлюх вызвоним? – перевел стрелки Геннадий.
Команда приехала через час после звонка. Все шлюхи были какие-то кривые, похожие на первые рассказы Горидзе.
– Не, командир, – сказал Геннадий сопровождающему. – Да такого вообще не бывает.
– Че не бывает? – набычился тот.
– Такого в природе быть не должно, – объяснил Геннадий. – Понимай простые вещи.
Горидзе снова почувствовал укол в сердце.
– Погоди, – сказал он сопровождающему. – Вот эта подойдет.
Он указал на одну из трех.
Когда свита уехала, они снова прошли на кухню.
– Тебя как зовут? – обратился Горидзе к женщине с невнятной внешностью.
– Вера, – ответила та.
– Да-а? – недоверчиво протянул Геннадий. – А те две Любка и Надька?
Вера промолчала. На ней была блузка и короткая джинсовая юбка.
– Пить будешь? – глядя на нее в упор, спросил Горидзе.
Та отрицательно помотала головой.
– Тогда это… Пельмени отвари.
Вера прошла к плите. Стала шариться в кухонном шкафу…
Потом они снова пили, закусывая пельменями, затем по очереди водили Веру в комнату. Горидзе сразу удивился тому, что не мог войти в нее даже наполовину. Какая-то удивительно неглубокая оказалась эта Вера. Будто она была лишь частью чего-то, чего им не довезли.
«Я пуст, – думал Горидзе. – Я даже кончить как следует не могу».
– Ты сосешь? – спросил он.
– Угу, – ответила она.
Вера повозилась, передвигаясь лицом к его паху, облизнула его головку, потом взяла ее в рот.
