— Во всем есть свои хорошие стороны, милый, — добродушно заявила миссис Бэрри.
— И что же хорошего в том, что я не смогу прочесть утреннюю газету?
— Тебя ничто не задерживает, чтобы пойти на грядку и собрать тыквы.
— Да уж… — проворчал мистер Бэрри и, швырнув газету в мусорную корзину, отправился натягивать пальто, в котором он тоже походил на огородное пугало, но которое — вот незадача! — опять-таки очень нравилось теще-карге, а соответственно, и его дорогой миссис Бэрри.
Таксист мистер Эндрю карабкался по толстой ветви старухи-ивы, держа в руке подвесной фонарь.
Ох, что же это был за фонарь! Изогнутый стеклянный плафон, напоминающий застывший огонек свечи, и серебряная оправа в виде переплетения тонких веточек и листьев, выкованных из серебра. Одна из этих веточек отделялась от фонаря и образовывала изящную ручку. В емкости для топлива перекатывалось невероятно пахучее и дурманящее розовое масло. Да, фонарь, бесспорно, выглядел просто великолепно, но мистер Эндрю уже сотню раз его проклял.
Таксист был староват для лазания по деревьям, и ему все казалось, что он вот-вот окончит свои дни либо от падения на землю с высоты в полтора десятка футов, либо от сердечного приступа с тем же последующим падением на землю. Он пыхтел, как двигатель его старой машины, припаркованной здесь же, внизу, и весь взмок. А проклятый фонарь между тем едва не вывалился из его рук уже добрую дюжину раз: и почему этот маленький мерзавец не может повеситься сам, как какой-нибудь удрученный парень с бледным лицом и неразделенной любовью?
Мистер Эндрю взбирался на дерево, стараясь не смотреть вниз, туда, где, будто огромный опавший лист среди сплошного ковра своих собратьев поменьше, стоял его старый желтый таксомотор. Чем выше он поднимался, тем сильнее краснело от возмущения его лицо.
И почему он должен лазить по деревьям?! Это ведь не его работа! Да и вообще, он предпочел бы сейчас выпить чашечку горячего кофе. Или подремать часок-другой на своем диване под сладкозвучное бормотание радиоприемника. Или отвлечься от сырой осенней обыденности в сказочках, которые пишут в газетах, выдавая их за события. Да, он много чего сейчас поделал бы с превеликим удовольствием.
Но мадам было все равно.
— Ну ты там еще долго будешь копаться? — раздалось из салона таксомотора.
Мистер Эндрю раздраженно сморщил нос и проворчал, что различные нахальные дамочки глубоко заблуждаются, если считают, что он, Гораций Эндрю, их слуга. Хотя он даже не личный шофер. Само собой, мистер Эндрю ни за что не осмелился бы изложить свои соображения мадам Кэндл лично.
Уже примерно десять лет он каждый день возит мадам по городу и выполняет при ее особе обязанности, которые можно было бы доверить немаленькому штату прислуги. Да, мадам Кэндл хорошо платит, но бывают моменты, когда этого явно недостаточно. Порой она обращается с ним, как будто он ее вечный должник, и вообще, это, мол, она ему оказывает услугу, позволяя себя возить.
Сколько сил уходит на то, чтобы с утра до вечера выслушивать ее излияния, мысли и пожелания. Сколько терпения требуется, чтобы с каменным лицом выдерживать ее извечные, раз за разом повторяющиеся жалобы. Да он уже наизусть выучил, что
В городе считали, что Мегана Кэндл — бездушная, черствая и злобная женщина, которая болеет неизлечимой задранностью носа. Ее презирали и сторонились, а всюду, где она появлялась, тут же начинался настоящий парад лицемерных улыбок, которые мгновенно превращались в оскалы, стоило ей повернуться спиной. Никто не знал
В самом начале их знакомства, то есть когда мадам впервые села в его таксомотор, а после отказалась выходить, пока он не доставит ее еще в полсотни мест и не поклянется забрать завтра из Крик-Холла, мистер Эндрю думал о ней, как все. Но однажды ему открылась совершенно другая Мегана Кэндл — та Мегана Кэндл, которую сама Мегана Кэндл будет отрицать до последнего своего вздоха.
